– С тобой все в погядке, – заканчивает он. – Я понял это, есе когда тебя погдузили в телегу. Не пегезивай, я бы заметиг пгобгемы. Ты попгависся. Дазе есги подгемье все есе не… высло из тебя до конца. Сто у тебя, ггюки?
– Что, прости?..
– Гагюкинакии, говогю, есть?
Киваю. Скорфус морщится.
– Заль. Но потегпи. Подумай, как Огфо зывет с космагами.
Я киваю и отвожу взгляд. На секунду мне правда хочется спросить: «А как она живет с ними сейчас?» Без гасителя. С котом, который просто спит в ее кровати и смягчает силу снов. Вряд ли он может положить руку ей на лоб. Вряд ли может обнять и заговорить о саде, чтобы отвлечь. Вряд ли предлагает прогуляться по крепостной стене или сыграть в петтейю, если засыпать снова она совсем боится. Хотя я преувеличиваю. Последнее возможно. А может, Орфо с ее новыми странными шутками и манерами вообще разлюбила петтейю и предпочитает справляться, как некоторые взрослые волшебники, – выпивает каждую Кошмарную ночь по бутылке вина, чтобы проживать сны словно в мягком ватном коконе, где все равно больно, все равно страшно, но как будто не совсем тебе. Скорфус похож на тех, кто ценит такие методы.
Ему сложно говорить с забитым мертвечиной ртом, и до замка мы идем молча. Я думаю о его словах, пытаясь покрепче вцепиться в иллюзорное успокоение. Этот кот ведет себя со мной мирно. Он не считает, будто меня, например, нужно изолировать. И он не заметил ничего странного из того, что заметил я, хотя понимает в вещах, которые мне и большинству других людей неизвестны. Я все равно не могу доверять его мнению до конца. Я буду отслеживать свое состояние. Если галлюцинации, или что бы это ни было, не пройдут, придется с кем-то поговорить, чтобы это не стало опасным. Но пока все идет неплохо: я перестал кашлять, солнце уже меня почти не мучает. И за весь путь к замку я ни разу не споткнулся.
Прямо у «тайных» ступеней мы все-таки натыкаемся на часовых. Возможно, их привлекли наши передвижения от береговой линии, а возможно, они просто выполняют наконец обязанности – осуществляют полный обход. Мне нечего бояться и нечего прятать, но я застываю в нескольких шагах от них с холодной, неживой улыбкой. Вглядываюсь в смуглые лица: юноши, вряд ли были здесь четыре года назад, а значит, вряд ли помнят меня. Так и оказывается: они равнодушно приветствуют меня, синхронно стукнув кулаками по круглым фибулам на коротких плащах. Слышали особые распоряжения короля насчет меня, но понятия не имеют, с чем они связаны.
– Все в порядке? – спрашивает тот, что пониже. На крылатом шлеме бликует солнце.
Скорфус шумно выплевывает мертвую чайку едва ли не ему на сандалии, а потом столь же шумно плюет в сторону.
– А что, похоже, железная башка? Так, давайте-ка, ведите меня к эдилу[8]. У него тут, смотрите, сами дохнут птицы.
Часовые переглядываются без раздражения, но и без интереса. Видимо, они привыкли, что принцессин кот обращается с ними как с плебеями.
– Ты уверен, что тебе надо? – Второй целер вяло пинает окровавленную птицу ногой. – И это точно не ты ею полак…
– Быстро, – отрезает Скорфус и вздыбливает крылья.
– А ты… – начинает первый целер, обращаясь ко мне, но Скорфус обрывает его:
– А он не имеет к этому никакого отношения. И ему положено уже лежать в кровати, принцесса Орфо приказала. Дорогу.
Целеры без особых возражений расступаются, но, проходя между ними, я все же чувствую беглые любопытные взгляды и даже слышу один смешок. Запоздало осознаю, как глупо прозвучало все это, про «лежать в кровати», но кому-то что-то объяснять я правда не хочу. Нужно еще преодолеть подъем и отдышаться после него. Только бы голова опять не помутилась.
– До встречи, Скорфус, – не оборачиваясь, говорю я и делаю первый шаг на ступеньки.
Я все-таки устал от палящего солнца. Я не хочу больше видеть мертвую птицу. И я боюсь увидеть красноглазые трупы вместо двух этих солдат.
5. Безлюдные комнаты. Орфо
Клио и правда милая – другого слова и не подберешь. По замковым коридорам она бегает бесшумно, как котенок, всех встречаемых на пути целеров ожидают светлые улыбки и приветственные слова. Я иду медленнее и чувствую себя глупее глупого. Зато я, кажется, на пару шажков ближе к своим дипломатическим целям.
– Что здесь? – спрашивает Клио, сунув нос за одну дверь, толстую и деревянную.
– Кладовая.
– А здесь? – Теперь ее заинтересовала узкая металлическая створка, вся в гравировке виноградными лозами, но открыть не получается.
– Винная.
– Ух! А мы не пьем вино никогда, кроме больших праздников, это дорого даже для нас…
Правильно. Виноградников у вас нет, одни верфи, ткацкие мастерские и соляные карьеры. Вы во многом зависели по еде от нас, а теперь так же зависите от Игапты, которая повально непьющая, а вместо ржи и пшеницы выращивает рис и желтозубку – сладкие початки в ярко-зеленой листве. Наверное, ваши люди, особенно старшие поколения, скучают по обычному хлебу, который спокойно ели в детстве на завтрак, обед и ужин. Теперь он стоит почти как мясо и яйца.
– Давай напою тебя, сегодня или лучше завтра, когда передохнешь с дороги. – Не то чтобы я имела в виду предосудительные вещи, но стараюсь принять многозначительный вид. – У меня нет ключа, но отец не будет возражать.
Клио хитро улыбается:
– Ловлю тебя на обещании. А здесь… – Она, кажется, всерьез готова бежать до конца коридора, полного служебных помещений. Я придерживаю ее за поясок и, загибая пальцы, перечисляю:
– Дровяная, стиральная, гладильная, чулан для утвари, запасная иатрия[9]. Комнаты слуг, много-много комнат слуг. Если свернуть направо по коридору и перейти в другую башню по галерее, попадем во владения целеров, и там будет вонять потными мужиками. Ты правда хочешь все это увидеть? – На последних словах я плавно сжимаю и переворачиваю вделанный в стену серебряный подсвечник, у которого мы стоим. Часть стены под восхищенный вздох Клио съезжает вниз, открывая темный проем. – Тогда пошли. Купальню, экседры, залы для танцев, библиотеку, ну и прочее такое посмотрим. Могу показать оружейную, где живет Финни.
Я, наверное, бесцеремонна, но мне правда не хочется разгуливать там, где и без нас много людей. Еще когда мы расстались с Эвером и Скорфусом, я заметила, что слуги суетятся сильнее обычного и даже сад, мой сад, лихорадочно приводят в порядок. Скорее всего, весть о прибытии посла уже разносится. Наверное, папа запланировал балы, морские прогулки, мистерию в замковом театре и другую дрянь, которую я терпеть не могу. И пиры, конечно же. Клио уже несколько раз отметила, как вкусно пахнет, а я не решилась признаться ей, что чаще у нас воняет либо пылью, либо хвойными, чайными и мятными маслами, которыми на случай нового мора все еще обрабатывают каждое помещение, каждое утро. А теперь на кухне, вероятно, жарко, точно в игаптских пустынях, и невозможно пройти, не наткнувшись на кучу поднимающегося теста или тушку ягненка. Клио точно будут кормить на убой, и это единственное, что я одобряю.
– А пшеничные булочки у вас есть? – Уже нырнув в темноту, она подхватывает мои мысли.
– О, этого точно в избытке. – Аккуратно веду ее вперед по узкой лестнице, продолжая держать за поясок. В какой-то момент она перехватывает мое запястье и сжимает. – Слушай, я… – Все-таки осекаюсь. Нет, я не Эвер, мое отношение к прикосновениям должно быть проще. И я покорно сжимаю ее пальцы в ответ. – Правильно. Не упади. Ступени крутые, скользкие, но я все равно люблю их больше, чем парадную лестницу: так быстрее. Под вечер я смогла бы одолжить свечу, но сейчас как-то сложно с этим возиться, нужно было бы зайти в светильную.
– А ты не умеешь… ну… – Подъем кончается. Я нащупываю в темноте выступающий камень, давлю на него пяткой и открываю выход. Клио я вытаскиваю на свет, как раз когда она начинает эту фразу, и потому вижу понятное смущение.
– Зажигать огонь взглядом? Создавать каких-нибудь огненных птичек? – Угадываю легко. Клио робко кивает. – Ты знаешь хоть одного волшебника, который бы это умел?
– Нет. Но вдруг…
– Я не умею почти ничего, – вздыхаю и все же признаюсь: – Двигаю вещи и людей взглядом. Если сильно постараюсь, могу найти потерянного человека или источник воды, но для этого нужен маятник, а в идеале еще подробная карта. – Показываю маленький цитриновый кристалл, который ношу на цепочке. – В детстве у меня хорошо работала интуиция и помогала кое-что предвидеть и угадывать. Например, – нажимаю еще на пару камней плечом, и проход за нами закрывается, – все такие лазы я нашла без подсказок или простукивания стен. Но сейчас что-то интуиция меня подводит. Да и не особо я все это развиваю.
– Мне кажется, это правильно. – Клио осматривает длинный коридор, пронизанный полосами света, потом опять поворачивается ко мне. Солнце золотит ее лицо. – Волшебство недоброе, я думаю, однажды боги окончательно уберут его. Люди уже не так в нем нуждаются.
– Пока не спешат. – Вздыхаю снова. Смотрю на горящую стрелу, которая насмешливо чернеет на моем запястье. – Мне не повезло. Сойду с ума и умру в муках, как все, и…
– Это будет нескоро! – восклицает Клио. Только теперь я осознаю, что мы еще держимся за руки, и отпускаю ее. – При дворе брата и Лэлэйи много волшебников, и по годам все они уже как твой папа, даже те, которые держат только фамильяров. А у тебя и фамильяр, и гаситель…
– Хм. – Я открываю рот, но передумываю даже упоминать Эвера. Это не ее дело. Не ее. – Ладно, пойдем гулять. У нас отличная купальня, хотя в Игапте она наверняка еще больше.
– Я не особо помню, – признается Клио. – Я уехала рано, мне было лет семь.
– Значит… – осознаю запоздало. Сбавляю шаг и спрашиваю тихо, уже догадываясь, что от ответа мне станет паршивее: – Ты провела войну в Физалии?
– Да. – Ее взгляд блуждает по картинам и гобеленам, выхватывает один серебряный подсвечник за другим, задерживается на каждом: они изображают разных зверей и почти не повторяются. Лицо Клио безмятежно, но говорит она теперь тише и с другой интонацией. – Я приехала с братом, и меня оставляли с Лэлэйей, пока он ездил туда-сюда и решал дела. Ваши первые корабли вошли в наши воды, как раз когда он вернулся в последний раз. И венчание все равно состоялось. Когда уже стреляли. Арэстэс и Лэлэйя даже были в доспехах.