– Нет!
Орфо хорошо, даже слишком хорошо натренировалась: вино выплескивается мне в лицо в ту же секунду, в следующую – кубок падает, а пальцы сжимают мое горло, – и у меня перед глазами чернеет. Я не сопротивляюсь, радуюсь уже тому, что она не использовала силу. Мы так и застываем – ее глаза полны непонимания и паники, мои, наверное, тоже. Ощущая, как красные кисловатые подтеки бегут по коже, я только хрипло прошу: «Не ешь», и наконец она, не разжимая хватки, задрожавшим голосом спрашивает сама:
– Чт-то?.. П-почему? – Дергает рукой. – Больно, кстати!
Это нелепо. Нелепо, но я, снова с трудом растянув в улыбке губы и облизнув их, выдыхаю:
– Я же могу быть заразным. После Подземья. – Пытаюсь скрыть ужас, который вселяет в самого меня эта мысль, но, похоже, не очень хорошо. Впрочем, поступок и так все сказал за меня.
– О боги! – Орфо отдергивает руку первой, хмурится, и теперь синева ее взгляда прожигает меня злостью. Но почти тут же глаза закатываются едва ли не под лоб. – О боги, Эвер, ты с ума сошел, что ли? И из-за этого я потратила на тебя последнее вино?
– Прости. – Выпустив ее второе запястье, потираю шею, морщусь: крепко сдавила. Но я не лучше. Со стыдом замечаю на смуглой коже Орфо багровые полосы. – Ох. Я…
– Тогда я допью твое! – Она отнимает мой кубок, заглядывает туда, а потом разочарованно скользит взглядом по моей рубашке. – Нет, не допью.
На вороте, на груди, на животе пятна – похоже, я облился, когда схватил ее. Морщусь, выпрямляюсь, принимаюсь тереть лицо уже обеими руками, с омерзением ощущая, как слипаются пальцы. Вино было полусладким. А выплеснутое в лицо, почему-то ощущается на губах кислым.
– Прости, прости, прости… – Я потираю и веки. – Как ты там сказала? Нервы. Что бы это ни значило.
Она молчит, неотрывно смотря на меня, уже не испуганная и не злая, но расстроенная. Кажется старше своих лет, не то чтобы сильно старше, но моей ровесницей – точно. Даже не пытается улыбнуться и свести все к какому-нибудь юмору, который я опять не пойму, – просто ждет, скажу ли я что-то еще. А я снова думаю о галлюцинациях. О «ране» на скале. О мертвой птице и рвоте камнями, от которой едва-едва избавился. Мне точно пора идти.
– Я… – Приходится быстро сглотнуть: снова в горле разрастается горький ком. – Я лучше лягу, Орфо. Пока совсем не испортил тебе вечер.
– Эвер, – шепчет она так тихо, что я вряд ли услышал бы, если бы не ловил каждое слово.
Плавное движение – она опирается на подлокотник и встает. Пошатывается, ругнувшись сквозь зубы, опирается на мое плечо, но это не вызывает содрогания, к которому я почти привык. Нет порыва отстраниться, может, потому что сейчас я едва не раздавил ей руку, а она едва меня не задушила, и после этого оберегать личное пространство как-то нелепо.
– Эвер, может, тебя проводить к папиному старшему медику? – так же тихо предлагает она. – Он, наверное, уже в покоях, он не любит задерживаться на пирах.
– Нет, – говорю как можно увереннее, даже опять улыбаюсь, хотя убеждаю скорее себя. – Может, ты и Скорфус правы.
– В чем? – Ее брови сдвигаются. Похоже, и она не совсем понимает, как воспринимать новую реальность, в которой мое лицо и одежда все в красных подтеках из-за ее… нервов.
– Ну… – я сам перевожу взгляд на белую – уже далеко не белую – ткань, – что мне просто нужно меньше выдумывать ужасы. Так или иначе, – лучше признаться, все равно это не скрыть, – я правда плохо себя чувствую. Это не совсем про тело, это про дух. – Хочу остановиться, но продолжаю, будь проклят этот опустевший кувшин. – Я все еще боюсь. Боюсь, что… то, чем я пробыл столько лет, не изживается просто так. И…
– Эвер, – повторяет она в третий раз. Слегка качается, отцепляя пальцы от моего плеча, но говорит твердо, даже строго: – Послушай. Как бы ты себя ни ощущал, ты не заразный. Ты был Монстром только там. Магия Подземья работает иначе.
– Как это проверить? – Я спрашиваю безнадежно, просто потому что не могу больше оставаться наедине с этим вопросом. – Как, Орфо? Мы поймем, только если кто-то… заболеет, пообщавшись со мной, или станет меняться, или…
Тоже видеть всюду черепа и червей. Бросаться на людей. Делать что-то похуже.
– Проверить? – отзывается она и вдруг неуловимо меняется в лице. – Мм. Это мысль.
В следующий миг пол резко уходит из-под ног – как палуба пробитого корабля. Орфо просто… целует меня, снова схватив за рубашку и толкнув к стене, впечатав в нее лопатками. Она целуется грубо, сразу давая понять, кто здесь главный. У ее губ вкус вина и ежевики, и я задыхаюсь то ли от их мягкого жара, то ли от того, как пальцы стиснули ткань у самого ворота, разве что не порвав его. Боги… что? По позвоночнику бежит дрожь, сковав руки; я не могу взять ее за плечи, не могу оттолкнуть, не могу ничего – а главное, не понимаю, что хочу сделать. Особенно когда одна ее рука легко, но настойчиво скользит ниже моего пояса, а грудь прижимается к моей, и я чувствую теплую твердость сосков. Это дико – но оцепенение отпускает меня, и ладони осторожно скользят по ее хищно напряженной спине вниз. Вдоль ребер, к бедрам, сжимая их и пытаясь всю ее прижать еще теснее. Безумно – но я покорно приоткрываю губы сильнее и отвечаю, когда язык касается моих зубов. Голос разума, помнящий другую Орфо, еще хочет спросить, где и с кем она научилась целоваться так хорошо, ведь пока я был с ней, она ни с кем не встречалась, хотя некоторые ее ровесники уже упали в первые подобные развлечения. Но я понимаю: с кем угодно, от целеров до отпрысков патрициев. У новой Орфо нет проблем с общением, расцвел не только ее сад. А я…
А все, чему научился я, было от хозяина. Не только от него самого, но и от рабынь, которых он иногда приводил ко мне, приказывал и просто… наблюдал за нами, не присоединяясь. А иногда присоединяясь. От этого воспоминания – я и девчонка с золотыми волосами на меховом ковре; плавящаяся от духоты и запаха масел комната; крупная седеющая фигура, сидящая в кресле и пристально смотрящая, – жар резко сменяется холодом. Не снаружи, внутри, а за холодом приходит удушье. Каким грязным я тогда себя чувствовал, каким…
– Я… – Пытаюсь отпрянуть, запинаюсь, наконец осознавая, что это соприкосновение наших тел может закончиться не так невинно. – Боги, Орфо, стой, не…
Она выпила, я тоже, и это не повод заниматься подобным, особенно вспоминая то, что нас связывает. Еще немного – и я перестану владеть собой, даже память о той мерзости отступит, потому что с Орфо все… не мерзко, эти поцелуи и прикосновения – словно еще одна смертная вещь, возвращающая меня к жизни, а уж насколько хорошо я сейчас чувствую свое тело, особенно раскаленный ком внизу живота… Нет. Хватит. Я сжимаю на этот раз оба ее запястья, снова слишком сильно, отрываю от своего ворота, и она обиженно шипит:
– Больно!
– Прости… – Пытаюсь отойти вдоль стены, но ладонь, мгновенно упершаяся в резной камень у самой моей головы, не дает этого сделать.
– Эй. – Глядя в упор, Орфо поднимает брови. На губах появляется озорная улыбка. – Ты же не считаешь, что я задумала что-то лишнее? Просто проверим… – второй рукой она откидывает волосы с лица: успела сильно смять прическу, – заражусь ли я чем-нибудь от тебя. Все равно, вероятно, сдохну, так хоть сделаю благое дело.
– Ох… – Больше не пытаясь сделать ни шагу, просто прикрываю руками лицо, остервенело тру лоб, веки, щеки. Я весь горю. Вряд ли это незаметно, и как же я зол. Точнее, был бы зол, если бы не дикая растерянность. И полное бессилие. – Умоляю, с чего ты решила, что это хороший метод?
– Не знаю, но почему нет? – Сквозь пальцы вижу, как она невинно пожимает плечами. Она не могла успеть протрезветь, но у нее совершенно ясные, разве что с сильно расширенными зрачками, глаза. – Возможно, ты… нравился мне в детстве. Сейчас не могу точно сказать, немало прошло. Но…
Что поразительно, она не смущена, ни капли. И если бы не чернота в густой синеве радужек, я даже не заметил бы, что она возбуждена. Смотрит прямо, говорит просто и теребит украшение на шее – бегает пальцами по оливковым веткам и плодам, щиплет их, обстукивает ногтями. А я вдруг осознаю: я мог бы сжать ее ворот так же, как она сжала мой, я дернул бы эту тонкую ткань вниз вместе с хрупкими подвесками из перламутра – и вполне возможно, Орфо бы не возразила. Но я не должен. Я-то ничего к ней в детстве не испытывал, и в этом я уверен. И потому говорю другое, то единственное, на что способен мой пьяный рассудок:
– Надеюсь, ты сделала это не в надежде, что так я тебя прощу.
На секунду ее лицо застывает, но тут же улыбка возвращается, став только шире и искусственнее. Глаза леденеют.
– Эвер, не заставляй меня давать тебе пощечину. Я прекрасно знаю, сколько стоит предательство. Даже если бы я весь этот месяц согласилась ублажать тебя языком и всеми прочими частями, ты вряд ли бы…
Голова от этих грязных образов опять идет кругом, но совсем не в том смысле. Уже по всему телу бежит озноб, насмешливый шепот хозяина: «Возьми ее, ну же», – заполняет сознание, и я делаю то, чего не жду сам от себя: протянув руку, зажимаю Орфо рот.
– Прекрати сейчас же.
Поверх моей ладони она только опять приподнимает брови, а когда я отстраняюсь, устало, уже совсем другим голосом спрашивает:
– А то что? И что тебя смущает? Тебе, кажется… все-таки понравилось. Нет?
Она смотрит все так же неотрывно. И я уже точно не понимаю, о чем она думает, что чувствует. Понравилось ли ей? Или она правда ставила на мне опыт, как с растениями?
– Я не знаю. – Это как расписаться в собственном поражении, но я не хочу врать и играть с ней в игры. Это уже не петтейя. – Не знаю, ты все усложняешь, я не понимаю тебя, и…
…И мое тело говорит то, что пугает меня самого. Ведь мне до сих пор нужен холодный душ.
– И тебе пора спать, Эвер, – обрывает вдруг она, очень мягко. – Как и мне. А завтра-послезавтра увидим, заразил ли ты меня чем-то подземным. Но думаю, нет.