– Смотри, в крови и руки, и лицо. Ее. Мои. Твои. Как руки эти хрупки…
– Как сердце успокоилось мое, что корчится король, что кровью истекает. Скажи…
А сложно это – овладевать другим и тело воле подчинять?
– О нет, ничуть, ведь много она прячет. В осколках самое себя, там много
И грез, и отражений, и надежд. Того, кем стала,
Кем стать могла бы, что могла б сказать.
Увидеть и почувствовать. Она
Меня не замечает вовсе. Скоро ей быть моей. И мы начнем. А он?
– Он крепче, крепче, чем казался, но
Меня он помнит. Помнит, ненавидя. Зовет – и я иду.
Они похожи в том. Похожи все, кто мертвецов своих лелеет.
Любя или хуля.
– Что на сердце его?
– И боль, и страх.
– Не жаль тебе его?
– Ничуть. Убьем еще двоих, а там…
– А там и срок придет девчонке
Стать королевой. На свою беду.
1. Кошмар наяву. Орфо
Ноги как чужие – еле держат, предательски дрожат. Со стороны кто-то мог бы подумать, что я боюсь, но, к счастью, мы одни. И, тоже к счастью, я пока слишком слаба, а вдобавок владею собой. Хотя мечтаю, просто мечтаю хлестко вскинуть руку и отправить этого ублюдка в полет к стене, впечатать в камни со всей силы, до хруста спины, и… и…
О горе мне. Я должна забыть эти порывы. Они недостойны принцессы. И волшебницы.
– Никто. Не давал. Вам. Таких полномочий, – чеканю вслух, облизывая сухие губы. Ровно посередине нижняя треснула, на языке омерзительный железный вкус. – Никто, кир Илфокион.
Он стоит прямо, но не навытяжку, вздернул подбородок, а вот трясучку победить не может, никак. Тоже ведь можно решить, будто испугался меня. И тоже неправда: просто не спал; уже несколько раз я замечала, как он нетвердыми руками стискивает гудящую голову, что-то бубня.
– Знаю, – бросает, будто плюет под ноги. – Знаю, принцесса. Но давайте начнем с простого: я остался без приказа. И сделал то, что счел правильным. В ваше отсут…
– Вы еще меня обвиняете? – Мои кулаки хрустят, я топаю ногой. Нет, определенно, ты сейчас у меня полетишь, если не заткнешься, полетишь, как… – Меня?! Да вы на меня посмотрите! – Картинно раскидываю руки, демонстрирую исцарапанные вены. – Цените уже то, что я прямо сейчас стою перед вами и наконец могу говорить, то, что я…
Он спохватывается: быстро, дробно стучит кулаком по фибуле, а потом еще и сгибается в поклоне, обрывая меня на полуслове этим изящным движением. Волосы качаются, глаза из-за них блестят настороженно, выжидательно. Да. Он сам все понимает. Понимает, что во многом не прав и что я могу броситься, но не бежит и не напирает по-настоящему. Уже заслуживает уважения.
– Да, принцесса, – говорит он, тихо вздохнув и распрямившись. – Да, не сомневаюсь, что здесь сыграло немалую роль ваше мужество. Признаться, мы все уже немного сомневались, очнетесь ли вы вообще, и не понимали, что делать, если нет.
Он вяло улыбается. Глаза полны страха, под ними огромные мешки. Я даю себе мысленную затрещину: так, хватит, хватит, ничего уже не поправишь. Пока ты, Орфо Каператис, мучилась кошмарными ночами и днями, а твой отец истекал кровью, окруженный перепуганными медиками, целериону, как и Сенату, подобало хоть что-то сделать, хоть для выяснения обстоятельств. Илфокион решил то, что решил. Патриции – даже кир Мористеос! – согласились, попросив лишь проявить дипломатичность. Что ж… учитывая, что прямо сейчас мы стоим не возле темницы, а возле большой светлой двери, пусть и в самой-самой высокой замковой башне, башне Волшебства, – дипломатичность проявлена. Насколько возможно. И все-таки…
– И вот я здесь. – Решаю не заводить по четвертому кругу гневные упреки. – И утверждаю еще раз: принцесса Клио не виновна. Как минимум она не умеет драться и не управилась бы с этой чудовищной перчаткой. Как максимум…
Боги, как максимум это самое безобидное создание, какое я встречала за последнее время. И которое, вот ужас, совсем не хочу терять. Ни в каком смысле, не только в политическом.
Ноги все-таки подгибаются сильнее. Охнув, я пячусь, опираюсь на подоконник, склоняю голову к груди, почти коснувшись подбородком ключиц, а потом, наоборот, вскидываюсь – резко, до хруста шейных позвонков. Перед глазами кружат красно-рыжие точки, потом черные жуки, а потом все вроде как становится нормально. Но мне нужна передышка.
Мне есть за что себя отругать и даже проклясть, но что я могла сделать? Кошмары накрыли меня в тот же вечер, когда мы с Эвером нашли папу на берегу. Он, как мне тогда показалось, не дышал. Одежда была в соли, соль попала в пять длинных глубоких ран на спине, и, скорее всего, они чудовищно саднили, хотя папа не чувствовал: потерял сознание. Я… справилась. Не заплакала, не закричала, только сосредоточилась как могла, собрала волшебство и попыталась послать тревожный сигнал Илфокиону, Касу, Полу, Клио, замковым медикам – всем, до кого могла хоть немного дотянуться. У меня никогда этого не получалось, потому затем я побежала, оставив Эвера осматривать папины увечья. Далеко бежать не пришлось: Илфокион услышал. Он мчался к нам с несколькими целерами, но без медика. Я закричала на него, он приказал одному из парней возвращаться за подмогой, а через полчаса отец был дома. Живой – Эвер сумел остановить кровотечение в той единственной ране, которая задела крупный сосуд. С разгорающейся воспалительной лихорадкой. Я держалась. Последила за медиками, пробыла в иатрии долго, надеясь, вдруг папа очнется и заговорит, но нет. На выходе что-то со мной все-таки случилось: потолок и пол поплыли, стены схлопнулись, и я лишилась чувств. Последним, что я слышала, было возмущенное мяуканье Скорфуса. Он с кем-то спорил за поворотом коридора. А потом меня обступили чудовища из снов. В голове засмеялась мама.
Кошмарных ночей на долю волшебника приходится семь в месяц. У них есть верный признак: луна обрастает багровой канвой – значит, жди их через пару деньков. Придворный астроном, кажется, предупреждал меня – только мне было не до лун в последние дни. Поэтому я оказалась не готова и уж точно не могла подготовиться к другой разительной перемене.
Кошмары не отпускали меня еще и днем; вдобавок снова были очень болезненными. Сказалось горе? Снова? Неужели это правда работает так жестоко? Будто у меня нет ни фамильяра, ни гасителя. А ведь это не так.
Я почти не просыпалась, но в короткие минуты ясности видела то несчастную черную морду одного, то испуганное бледное лицо второго. Тянулась к ним, мне давали лапу или руку, но легче не становилось. Скорфус ложился под бок. Эвер касался моих скул, пытался удержать взгляд и вытащить меня разговором. «Смотри на меня». «Дыши». «Я рядом». «Хочешь пить?» Он неумолимо раздваивался, порой вместо него я видела Монстра и начинала с визгом вырываться. Но даже за этими рваными вспышками бодрствования мне не удалось спрятаться от чудовищной реальности. Папа на волоске от смерти. Все очень устали и не понимают, что делать. А окровавленную когтистую перчатку Эвера нашли в комнате у физальского посла доброй воли Клио Трэвос.
Так прошло трое полных суток, и, видимо, боги посчитали их как семь ночей. На четвертый день я очнулась сравнительно бодрой, вскочила и вот теперь пытаюсь разгрести последствия всего произошедшего без меня.
– А ее целеры? – тихо уточняет Илфокион, подходя на шаг. Солнце блестит в его сальных, давно не мытых волосах. – Они бы справились.
– Илфокион. – Опять я опускаю «кира». Нет сил на формальности. – Эти ребята… в чем смысл? Они заинтересованы в дружбе с нами. Они не ненавидят Гирию, по крайней мере, я ничего такого не заметила, не почувствовала…
Я не до конца искренна; конечно, мне нужно самой посмотреть им в глаза. Но чего я точно не хочу – так это мазать грязью будущих или как минимум возможных друзей в компании не слишком симпатичного начальника стражи. Причем под дверью, где они заперты, как мыши.
– Вы волшебница с довольно слабой интуицией, – веско напоминает он. Вот же скудоумный дельфин-лицемер, а ведь еще недавно звал меня «развитой девушкой»!
– Но я не дура, – усмехаюсь так зло и уверенно, как только могу, понижаю голос. – Я достаточно к ним приглядывалась. Они не такие, как старшее поколение. – Он изгибает брови, я, вздохнув, не даю напомнить очевидное: – Да, я знаю их пару дней. И да, я должна бы цепляться за любую возможность найти и наказать виновного. Я найду. И накажу. Но…
– Я все-таки хотел бы присутствовать при разговоре на случай… – Илфокион косится на дверь, и в этот раз силу я все же применяю: заставляю его опять ко мне повернуться. Он потирает щелкнувшую челюсть.
– Нет. Ни за что. Полагаю, Клио не скоро согласится видеть вас возле себя, и я ее понимаю. – Щурюсь. Пора сказать то, чего я очень опасаюсь, но, увы, иначе у нас точно не выйдет слаженный дуэт – замена отцу. – Вы напали на нее на допросе, чтобы проверить, есть ли у нее боевые рефлексы. Вы затащили ее сюда. Еще одна подобная выходка – и я отстраню вас от должности, запру в казематах. Не нужно создавать мне лишних дипломатических проблем.
Хорошо, что в одну из минут просветления мне успели это доложить. «Следственный опыт» Илфокиона просто ужаснул меня, нужно будет сейчас выспросить подробности. Ох, как бы не услышать что-то, отчего моя жажда расправы усилится. Она и так клокочет.
Мы смотрим друг на друга тяжело, почти яростно едва ли не полминуты, но наконец он все-таки сдается. Опускает глаза, сжав зубы, и неровная краска приливает к шее, к ушам. Я поражаюсь про себя: какой замызганный у него вид и какие опять идеальные стрелки. Скорее всего, рисуя их каждое утро, он собирается. В смысле, повышает боевой дух. Я слышала, красный народ разрисовывает кожу с теми же целями.
– Ладно. – Он кивает, нехотя снимает с пояса ключ и отдает мне. – Подожду тут. Но будьте осторожнее.
– Вам очень повезло, – игнорирую его напутствие, продолжаю давить, – что Клио… вош