ла в наше положение. Одно ее письмо брату – и я проснулась бы посреди вторжения.
– Мне не повезло. – Илфокион сжимает губы. Замерев у двери, я жду продолжения. – Ее уговорил кир Эвер. Немного подождать. И он же передал мне… тот ультиматум, с которым она приехала, поэтому после проверки я действительно был очень мягок, куда мягче, чем мог бы. Все мы были.
Эвер. На сердце теплеет, и я тоже сжимаю губы, чтобы не улыбнуться слишком широко. Хочу увидеть его, очень. Соблазн, едва соскочив с кровати, помчаться в его комнату был огромен, но страх и вина перед Клио и парнями победили. Еще успею. Обязательно увижу. Но это важнее.
– Надеюсь, она считает так же. – Бросив это, стучу и тут же слышу смутное «да?». – Клио, можно?
– Заходи! – звенит громче, увереннее, и я напоследок кидаю в сторону Илфокиона укоризненный взгляд. Но он демонстративно отвернулся. Смотрит в окно, скрестив руки на груди.
И пошел он.
Верхние покои башни Волшебства довольно обширны: тут несколько комнат, ванная с большой купальней, балкон в экседре. Они пустовали долго, сюда никого не селили после Истабрулла – того моего сумасшедшего прадеда, который убил людей на пляже, израсходовал на это последние силы и… и…
Нет. Мы по возможности не вспоминаем Истабрулла, особенно в жаркие дни. Хотя сейчас уже не так страшно навлечь этим упоминанием беду, беды и так сгустились.
Экседра встречает меня знакомым запахом лотосов, смешанным с ароматами цитрусовых масел, – все лучше, чем пыль, хотя крепковато. Зайдя, демонстративно хлопаю дверью, чтобы Илфокион дернулся. Смотрю на Клио, сидящую на софе с книгой, потом на Рикуса с Ардоном – те играют в петтейю за угловым столиком. Все три взгляда уже устремились на меня в ответ. И приходится дышать как можно глубже, чтобы сладить с румянцем стыда.
– Мне очень жаль, – первым делом говорю я. Кто-то из парней хмыкает. – Не я это приказала. Вам вернули оружие?
Рикус оживает первым, кивает с легкой улыбкой и даже встает в знак приветствия. Его меч не на поясе, а буднично прислонен к стене. А вот Ардон уже вооружился до зубов – и саблей, и кинжалом, улыбаться не спешит, в кресле разваливается только небрежнее, с видом «уважения ты недостойна». Его глаза, такие же усталые, как у Илфокиона, жгут меня – может, поэтому, заговаривая снова, я обращаюсь именно к нему:
– Вы можете возвращаться в свои покои, прямо сейчас. И конечно… – Сглатываю. Хочется потупиться. – …вы можете уехать, ведь вам нанесли глубокое оскорбление. И можете…
– Как кир король? – смотря все так же исподлобья, тихо обрывает Ардон. Закидывает ногу на ногу. – Нам никто ничего не говорит.
– Сидим тут, как отшельники, – добавляет Рикус мягче, склоняет голову и нервно трет тот край розоватого шрама, что уходит под челюсть. Солнце искрит в монете на шее, и я неожиданно понимаю, как странно видеть его без доспеха, в простой рубашке, расшитой цветами льна.
Клио молчит, но не отрывает от меня встревоженных, слишком встревоженных глаз.
– Ты белая что-то, у тебя ноги дрожат, – шепчет она наконец, и… меня словно прорывает.
– Плохо, – свистяще выдыхаю я, шагаю вперед, шатаюсь. Куда только делся весь мой запал? – Плохо…
Не знаю, о чем я, об отце или о своем состоянии, но мир туманится, а к золотым бликам солнца примешиваются черные и красные. Я делаю еще шаг, еще, спотыкаюсь неподалеку от софы и, добравшись до нее едва ли не ползком, даже не сажусь – просто упираюсь в обшивку локтями. Зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать носом, сутулю плечи, по спине бежит озноб.
Я только встала с постели – а уже устала, чувствую три взгляда, но не могу посмотреть в ответ. И все же глаза лучше открыть, иначе перед ними окажется тело отца в розоватой морской пене. Лицо Эвера, белое как полотно. Гулкая темнота, из которой тянутся пасти, щупальца и трели маминого смеха. Кошмары во сне. Кошмары наяву.
– Ой! – слышу над макушкой, а в следующий миг Клио, свесившись, испуганно, но очень крепко обнимает меня сразу обеими руками. – Орфо, Орфо… ну пожалуйста, ну…
– Простите меня, – как заведенная повторяю я. – Простите. Я не могла… я…
– Я этого не делала, – в унисон шепчет Клио куда-то мне в макушку; надушенные волосы, упав, занавешивают обзор. – Правда, я ни за что бы, я никогда бы, мы…
Ее голос срывается, и я вздрагиваю, отстраняюсь, медленно поднимаю взгляд, едва ли сумев скрыть удивление. Что? Но глаза у Клио мокрые, несчастные, она облизывает и кусает губы.
– Знаю, – осторожно отзываюсь я: этот страх, это искреннее желание оправдаться действует лучше пощечины. Да что за чушь? – Знаю, конечно, да ты бы ведь просто не сумела, и…
– А главное, среди нас нет преступников, да еще таких трусов, – вмешивается Ардон, снова резковато, и все же встает, бряцнув оружием. В пальцах он нервно крутит черного легионера. – И хотелось бы знать, кто мог подбросить эфенди эту дрянь.
– Выясним, – обещаю я, все-таки опустив глаза, прикусив щеку изнутри. – Иначе никак.
Перчатку нашли в шкафу Клио, поверх тяжелых, богато расшитых платьев и накидок. Она лежала вся в крови, почти на виду. Представляю, насколько испугалась Клио, вышедшая из ванной на стук целеров, что она лепетала, как смотрела… И боюсь, они могли бы быть с ней куда грубее с первой же минуты – если бы рядом вовремя не оказался Скорфус, заверивший, что пару часов назад перчатка была совершенно в другом месте. У Эвера на столе. Он сам видел. Разозленный вопросом, что забыл в чужой спальне, мявкнул: «Я кот, могу гулять где вздумается, а вы пошли в задницу!» и велел пальцем не трогать игаптскую принцессу. А дальше, видимо, и Эвер сказал пару слов. Я благодарна им обоим. Очень. Вот только…
– Клио. – Я не должна спрашивать или как минимум должна сделать это так, чтобы до ушей Рикуса и Ардона ничего не дошло. Но я не могу ждать. Ядовитые колючки сомнения ведь разрослись во мне, разрослись еще в минуту, как я услышала «перчатку нашли у нее». Ненавижу себя за это, но лучше проговорить, чем гадать. – Клио, пожалуйста, скажи, зачем все-таки вы ушли так рано? Выглядело это действительно… странно.
Спрашивая, я вскинулась: не хотела упустить ни одной перемены на ее лице. Не знаю, чего ждала, но не вижу ничего, кроме легкого удивления: приоткрытых губ, округлившихся глаз. Но взгляда Клио не отводит. Отчетливее всего на лице я читаю что-то вроде «Серьезно?». Я даже немного боюсь, что это запоздалая обида, перекипающая в злость; что сейчас она отшатнется или закричит. Нет, она лишь тоскливо, но смиренно улыбается, а потом за нее отвечает Рикус. Он сопровождает слова нервным смешком и столь же нервной игрой бровей.
– Да боги… мы увидели, как вы с киром Эвером обнимались у скалы, и решили, что вам нужно уединение. Поэтому сразу договорились сбежать поскорее, едва это перестанет казаться невежливым. Знали бы, как подставимся…
Клио энергично кивает. Я вся вспыхиваю, но завопить: «Мы не встречаемся!» не успеваю. А действительно… как все это назвать сейчас? Как после второго поцелуя, после…
– Поверь, убийство твоего отца мы не планировали. – Мои заметавшиеся мысли прерывает Ардон. Видимо, он всегда прямодушен: даже вид не делает, что мои сомнения для него загадка. Скользнув взглядом по Рикусу, он опять встречается со мной глазами. – Не говоря уже о том, что смысла в нем нет. Захоти мы, например, отомстить вашей династии, убили бы тебя. – Усмешка кривая, но беззлобная. За эти три дня Ардон не утруждал себя бритьем, совсем зарос, и только сейчас я понимаю, что больше он не сыплет всякими «кира принцесса»: плюнул на церемониалы. – Сварить двух крокодилов, вскипятив одно болото. – Так же быстро усмешка гаснет, брови сдвигаются, почти соединившись с черным треугольником татуировки между ними. – Ведь он не выживет без тебя, его время почти кончилось, а преемником у вас и не пахнет. Правильно?
Киваю – наверное, с убитым видом: Клио тянется ко мне снова и начинает ладошкой гладить по волосам. Вздохнув, все-таки заползаю на софу рядом, она тут же хватает меня за руку, и я устало откидываюсь назад. Да что за утро, что за ненормальная круговерть слов и мыслей, что за…
– Он не выживет, – шепотом повторяет Клио и заглядывает мне в лицо. – Раны никак не закрываются, да?
Киваю снова, просто киваю, потому что в глазах – и у нее, и у парней – уже вижу очевидное продолжение. Не могу его слышать, лучше озвучить самой.
– У него около месяца, чтобы передать корону. И да, медики говорят, правило двадцати лет уже тянет из него силы, много сил, напоминая, что пора уходить. – Сглатываю. Эти трое не знают мою тайну, не понимают, как все ужасно. Неважно. – Так что да. Я коронуюсь раньше. Не через три недели, а уже в конце этой – чтобы повысить папины шансы. Если вдруг вы все-таки захотите остаться, а ваши делегации приедут…
Что ж, посмо трите, как я умру. Но папу нужно спасать. В последние недели перед коронацией преемника правители всегда слабеют, а папе необходимо сохранить побольше сил.
– Мы останемся, – отвечает Рикус после того, как все они переглядываются. Мне опять прилетает его ободряющая лошадиная улыбка. – В конце концов, не каждый день принцессы становятся королевами.
Или забрызгивают городскую площадь мозгами. О горе мне… Казалось бы, то, что произошло между мной и Эвером возле мемориала, должно свести на нет вопросы о прощении. Должно. Но не сводит. Сидя возле раненого отца там, на берегу, он смотрел на меня с таким отчаянием, так отчужденно, что в глазах сложно было не прочесть немой крик. В ту минуту он боялся себя и меня. И ненавидел, возможно, нас обоих, потому что пять ран от железных когтей не спутать ни с чем. Где-то поблизости расхаживал Монстр, кем бы он ни был. Я его не победила и теперь точно не прощу сама себя. За все сразу.
– Ты что-то продолжаешь белеть. – Рикус делает к нам пару шагов. Подмигивает: – Что, не хочется на трон? Понимаю, по-моему, никому в здравом уме не захочется, с другой стороны… – он крутится на одной ноге, точно танцор, и принимает картинно гордую позу, – в этом много плюсов. Красивые наряды, вкусная еда, куча подлиз…