Я не знаю, чего жду от них всех, а особенно от нее; мне не нравится мой же безжизненный тон, но меня вполне устраивает повисшая над столом тишина. По-настоящему выдает удивление только Клио, округлившая глаза; остальные держат лица, а впрочем, какая разница? Я прохладно добавляю:
– Мы договорились об этом почти сразу после моего… выздоровления. Хотя это довольно давний план.
– О, здорово. – Рикус ерзает. Ардон быстро прячет лицо за чашей с медовой водой. – Хорошая профессия, да…
Я стараюсь не смотреть на Орфо и даже не наблюдать за ней периферийным зрением. Но оно предательски обострилось, странно, но я вижу ее мимику почти так же ясно, как если бы глядел в упор. Закушенные губы. Дрогнувшие и на миг сомкнувшиеся ресницы. Тихий вздох.
– Да, – говорит она, и ее пальцы медленно выпускают мои. – Да, Эвер довольно долго был со мной, но мы всегда знали, что на самом деле у нас разные пути, и теперь…
– Теперь с ней я! – Скорфус бодро взмывает ей на плечи, то ли спасая положение, то ли втаптывая меня в грязь. Желтый глаз на миг обжигает. «Ублюдок», – читается там, а потом рот расползается в клыкастой ухмылке. – Фамильяры вроде меня ничем не хуже гасителей. Как, собственно, в гашении, так и в убийствах.
Никакого намека, знаю. Скорфус говорит лишь о долге убить волшебника, потерявшего контроль, а не о том, что сделал Монстр. Но меня все равно бьет озноб. Сипло выдохнув и поняв, что меня может просто вывернуть, я встаю из-за стола. Не шатает, уже хорошо. Залпом осушив кубок с медовой водой, делаю в сторону шаг.
– Я прошу извинить меня… – А вот язык заплетается. К счастью, не слишком сильно, и даже плечи удается держать прямыми. – Что-то заболели ребра. Вряд ли трещина, но мне нужно немного полежать.
– Эй, может, тебе в… – начинает Рикус и замолкает. Очень похоже, что кто-то наступил под столом ему на ногу. Возможно, сразу три чужих ноги. – Давай, отдыхай!
Я даже не обманываю их, ребра разрываются – или разрывается что-то за ними. Не знаю почему. Не знаю, голос ли это Монстра, его когти или какие-то остатки его гниющей плоти, застрявшие между моих костей. Так или иначе, лучше уйти. Лучше правда немного побыть в одиночестве, а потом объясниться с Орфо. Объясниться… хотя бы насчет самого простого.
Ведь я ни за что не скажу ей, что, будь все иначе, наверное, прошел бы с ней по горячим углям.
Вот только мы оба сделали все, чтобы это было невозможно.
3. Все сложно. Орфо
Папа никогда не был таким тихим. Всегда напоминал темную гору, одну из тех, над пиками которых рокочут грозы, – и никогда не был тихим. Это едва слышное хриплое дыхание бьет меня на осколки сильнее любого грома.
– Вот… как-то так, пап. – Закончив говорить, я отпускаю его руку, аккуратно кладу поверх повязки, охватывающей почти весь корпус. – Стану королевой. Скоро. И ты поправишься.
Сдохну. И не знаю, что с тобой будет. Но Клио, мнущаяся у окна, крепко прижавшая к груди сцепленные ладони и опять хлюпающая носом, не должна этого слышать. Я привела ее сюда не для того чтобы надавить на жалость и повысить шансы на физальскую дружбу.
– Как думаешь, – встаю, – услышал он что-нибудь из… тех мест, где находится?
Боги знают, что это за места. Нам хорошо известны два пути для мертвых – перерождение и Рой Бессонных Душ, – но мы понятия не имеем, куда заносит впавших в летаргию или болезненный коматоз, или хотя бы тех же лягушек в анабиозе. Кто-то считает, что они так и остаются тревожно витать над телом, охраняя его, и могут напасть на попытавшегося причинить вред. Кто-то верит, что их утаскивает на дно морское Одонус – и он же возвращает к жизни, если несчастные хоть ненадолго уймут его вечно рыдающих дочерей. Кто-то считает, что не бывает комы, летаргии и анабиоза без причин – это Арфемис забирает душу на промежуточный суд и он же решает, очнешься ты или нет. В последнее я точно не верю… папу не за что судить, давно не за что. С этой точки зрения остаться в коме после Кошмарных… трех дней должна была я.
– В Игапте думают, что уснувшие сторожат тела. – Клио вытирает нос украдкой, повернувшись ко мне полубоком. Похоже, стыдится, что несколько минут моего тихого рассказа папе о том, как у нас у всех дела, довели ее до слез. – Поэтому мы раз в несколько дней оставляем им легкую еду, приносим иногда их любимые вещи, тоже разговариваем с ними, чтобы им не было грустно… – Она вздыхает, снова посмотрев на меня прямо, а потом машет рукой куда-то в пустоту. – Эфенди Плиниус… поправляйтесь, пожалуйста, вы нам очень нужны.
Невольно я улыбаюсь. Откуда дурацкое желание ее обнять? Совсем раскисла, ведь, так или иначе, она мне все еще почти никто, а я никто ей. Наверное. А может, я для нее и хуже, я…
– И я вас не трогала, – шепот врезается в мысли раскаленным молотом. – Правда-правда, я… я…
– Он знает, поверь. – Нет, от объятий я воздерживаюсь, но беру ее за руку. Внимательно смотрю в глаза, в который раз горько думаю: нет, такими-то нежными пальчиками никого не убьешь. И, что хуже, ни от кого в случае чего не отобьешься, еще и ногти срезала… – Клио, не нужно этого. Нет. Я верю тебе. – Повышаю голос. – И вам всем!
Украдкой я прислушиваюсь – но уже не к дыханию лежащего в постели папы, а к звукам сразу за двумя соседними дверьми. За одной – в кабинете – ждут, тихо переговариваясь, постоянные папины медики, которых я отослала из спальни. За другой – в малой экседре – топают, лязгают оружием и говорят куда громче целеры, которых я тоже отвадила. Что ж. Не ломятся внутрь – уже хорошо, но я уверена: они, как и я, ловят каждый звук.
Клио Трэвос пришла со мной проведать отца не просто так – они должны это уяснить. Клио Трэвос впущена в пропахшую маслами и медикаментами комнату, потому что я отвергаю любую мысль о ее вине. Несмотря на перчатку. Несмотря на все случившееся когда-то между нашими странами и роль – а точнее, безролие отца в этом. Да, я доверчиво впускаю Клио сюда, к своему раненому отцу, который в случае чего не сможет от нее защититься, так же как физальцы когда-то доверчиво возрождали свое новое, маленькое свободное государство на границе с нашим. Пока не пришли наши корабли и наши войска.
– Идем. – По глазам вижу: Клио вот-вот заревет снова. – Спасибо за поддержку.
Похоже, она представить не может – или, наоборот, представляет слишком красочно, – каково потерять родителей. Несмотря на то, что давно не живет с ними. Несмотря на то, что по ее рассказам кажется, будто восьмой… или какая она там… ребенок не был им особо нужен.
Когда я заглядываю в экседру, целеры встречают меня двумя молчаливыми шеренгами по три человека. Шестеро! Шестеро стерегут отца, и боги знают, сколько еще ждет в смежных комнатах. Это одновременно успокаивает и злит, как и облегчение на их чеканных смуглых лицах. Хорошо хоть, что нет Каса и Пола, а то ведь отличная идея – поставить их под дверь на случай, если Клио заговорит со мной и решит в чем-нибудь приврать.
– Рассредоточиться парами, – сухо велю я и веду Клио в коридор. Мне отвечают бряцанье и топот, говор и скрип: кто-то явно спешит вернуться на пост в спальню.
– Не злись, – тихо просит Клио, когда я отпираю главную дверь покоев. Ее прохладная рука касается моего плеча. – Зато с ним точно ничего не…
Не понимает она, что они тут из-за нее? Или просто настолько вежлива и добра? Впрочем…
– Ох. – Сглатываю, смотря в ее строгие грустные глаза, и решаюсь признаться кое в чем еще: – Понимаешь… я боюсь, что некто или нечто, сумевший или сумевшее к нему подобраться… в общем, что десяток или два солдат для этого… создания ничто.
Папа сильный – нечего и спорить. Хотя вот в последние годы он сильно размяк, иначе не скажешь, и даже в гладиариях – регулярно проводимых в Гиргамосе сражениях лучших нобилей-воинов – перестал участвовать, предпочитает теперь выставлять своего бойца. Обычно Илфокиона. В прошлом году я умоляла выставить меня, но увы. Что ж… королеве уже никто не запретит раздеться почти донага, обмотать грудь бинтами, нацепить тяжелые железные наручи и, вымазавшись маслом и грязью, хорошенько помахать кулаками. Хоть какая-то радость.
– Папа сильный, – говорю я вслух, но это похоже на жалобное заклинание.
– О чем ты? – Клио поводит плечами, окидывая обеспокоенным, даже настороженным взглядом тихий коридор. – Мне не нравится… ой… и Эвер, кажется, что-то такое…
Эвер. Я прикрываю глаза. Нет, не думать о нем, хотя бы о нем, сейчас она ведет к другому.
– Монстры? – На мой полувопрос Клио кивает. Все же фыркаю: – Брось! Он же шу…
– Нет, – удивительно твердо возражает она, опять поведя головой вправо, влево, точно ища кого-то. – Он выглядел напуганным. Так не шутят.
А действительно? Что он там сказал-то, прежде чем мы все начали сочинять сюжет собственной жизни? Я в тот момент бесстыдно думала совершенно не о шутке Эвера и ее подтексте, а о посторонних и несомненно постыдных вещах вроде того, чтобы съесть рыбу с его рук. Но Клио, похоже, заметила что-то мной упущенное.
– Что случилось, пока мы были под… – не унимается она, и продолжение очевидно по беспокойству в ее тоне.
– Эй, я была заперта точно так же, хоть и в другом смысле! – обрываю резче, чем хотела бы, и, конечно, тоже выдаю тревогу. Спешу смягчиться: – Но клянусь, нет, я ничего не скрываю. Монстров в том числе. Пока вы сидели в башне, в замке ничего не произошло.
Все случилось раньше. Все. Вот только что именно? И эти парни… нет, не настолько они скудоумные, чтобы вот так взять и выпасть из окна, да еще вдвоем. Хотя, ох, лучше бы да. Лучше бы они были просто неуклюжими и хилыми, лучше бы перепили, подрались или даже решили заняться на этом подоконнике любовью или танцами, а не стали жертвой кого-то, кто…
– Знаешь, я могла бы решить, что в округе появился волшебник. – Не то чтобы мысль хорошая, не то чтобы ею стоит делиться с такой пугливой девушкой, но лучше ею, чем еще более дикими версиями. Про монстров. Которых нет. Ведь так? – Какой-то сумасшедший, который быстро бегает или прыгает, или может ходить сквозь стены, или…