Летает? Боги. Нет, это точно невероятно.
– Волшебники Физалии и Игапты все примерно как ты. – Мы с Клио медленно идем по коридору к ее покоям. Определенно, я предпочту ее проводить, с такими разговорами иначе я сойду с ума. – То есть они делают все эти вещи с предметами, и большинство еще хорошо ищет воду, ну и кое-кто предвидит, но чтобы иметь действительно убийственные способности…
Действительно убийственные способности. Видимо, я на пределе: сложно не рассмеяться. Клио, хаби… «Сюрприз», как говорит Скорфус, «делать все эти вещи с предметами» – способность крайне убийственная, ведь на месте предмета можешь оказаться ты. Я кусаю щеку до крови. За соленым привкусом во рту все равно проступает образ – Эвер, распятый магией на скале, чудовищные искры вокруг его груди, полный ужаса взгляд и…
– Так что, я думаю, такого волшебника бы заметили, – доносится до меня уверенный голос Клио. – Давно. Они ведь перестали рождаться.
Не знаю. Надеюсь. Как хорошо, что я хотя бы не такой волшебник.
– Так или иначе, – и как я подпустила в тон столько искусственной бодрости? – солдаты всех подразделений внимательно слушают разговоры в городе, ищут подозрительных чужаков и…
И прескверно несут караул в саду, судя по тому, как поздно прибежали к Рикусу и Ардону. Мы-то с Эвером услышали крик издали, он еще и примчался с умопомрачительной скоростью… кстати, правда. Он никогда так не бегал и тем более не прыгал через препятствия, что, вот настолько перепугался? Просто удивительно. Надо, что ли, присмотреться к его мышцам на…
– И? – повторяет Клио, глядя на меня. О горе мне. Я что, правда задумалась о мышцах на ногах Эвера посреди разговора о замковой безопасности? Боги, сожгите меня. Прямо сейчас.
– И-и-и… я убью их всех, – добавляю быстро, тут же спохватываюсь и уточняю: – Не в прямом смысле, нет! Но, Клио, правда, мне стыдно, что парней никто не спасал. Я недосмотрела.
Я не посмела сказать ей это, пока мы брели в мои покои. Не посмела, пока она помогала мне обработать царапины и вычесать кровавые сгустки из волос. Не посмела, пока, болезненно шипя, я надевала чистое платье – терракотовое, мягкое, мешковатое, такое, которое не будет слишком тревожить увечья и на котором будет чуть незаметнее кровь. Ни в Гирии, ни в Физалии, вообще нигде на нашем континенте такое не носят. Но у жителей Дикого, приславших нам партию национальных нарядов, другие представления о том, что красиво и хорошо. Да, грубовато, из украшений только россыпь деревянных бусин вдоль подола. Зато ткани спрядены из целительных растений с обеззараживающими свойствами. Когда папе станет лучше, такую рубашку наденут и на него. Увидев меня, Клио сказала, что я красивая. И это вместо: «Куда смотрят твои солдаты, ты понимаешь, что чуть не произошло?»
Если бы целеры прибежали раньше, они могли бы… не знаю. Растянуть на месте будущего падения тряпку? Или вообще падения не допустить, вовремя помочь Рикусу… Рикусу. Который вовсе не выглядит хилым, но почему-то случилось то, что случилось. Не хочу думать, что было бы, если бы дикая мысль – использовать волшебство – не пришла в мою пылающую паникой голову. Не хочу думать, что было бы, если бы у меня не получилось.
– Не ругай себя, все обошлось, – говорит Клио, снова твердо. – Зато их много на пляжах. С обеих сторон. Я видела сверху. Конечно, они больше ждут опасности оттуда.
Мило, но теперь на языке вертится предательское: «Тебя не тревожит, что твой ближний целер не может такой ерунды, как вытащить на себе товарища?» Сжимаю зубы: так нельзя. Во-первых, не мое дело, а во-вторых, еще неизвестно, кого и как поймала бы я, если бы располагала только парой рук. А быть подушкой для парочки перепуганных парней, судя по Эверу…
Эверу. Опять.
После того как он оставил нас, разговаривать не получилось: над столом повисла холодная, вязкая, липкая неловкость. Парни уткнулись в тарелки: видимо, они из тех, кто заедает потрясения, а не запирает из-за них желудки на замок. Мы оставили их, пошли к отцу, и все это время – пока не переступила его порог – я продолжала думать о лишнем. Мучительно гадать, что, почему заставило Эвера сказать «Я уезжаю», именно когда мы держались за руки.
Держались. Подумаешь. Я выдумала слишком много, вот и все.
– Кстати, ты это имела в виду, когда сказала, что у вас «все сложно»?
Проклятие. Неужели все унизительные «он хочет бросить меня, хотя мы даже не вместе, и это убивает меня, о боги!» читаются прямо на моем лице? Молчу, приподняв брови: ну же, еще можно сменить тему. Но Клио не отступается, ждет. Я могла бы уже понять, что в такие темы она вцепляется зубами не хуже маленького упрямого крокодила.
– Ты не хочешь его отпускать. Да? А почему все-таки он не может учиться здесь?
Не хочу. Правда. Пора признать. С самого начала, наверное, не хотела, было так соблазнительно все вернуть. «Королева-волшебница и ее гаситель, не на веки вечные, но хотя бы на чуть-чуть». Почему нет, почему? Обещая Эверу полную свободу действий после коронации, я ведь украдкой надеялась, что он ее не захочет, надеялась на куда большее время вместе и… конечно, на то, что мы проведем его иначе. Нет, нет, не в страстных или каких-либо еще поцелуях, но точно – не молясь отчаянно за отца. Я, наивная, хотела такой малости! Просто… просто…
– Не может, – все, что получается произнести. – Как раз потому, что все сложно, Клио.
Просто иногда есть за общим столом в саду. Просто показывать потихоньку, как этот сад вырос без Эвера и сколько всего я вывела, думая о нем. Просто вспоминать что-то из детства и – да, конечно, – строить планы, очевидно разные, но где-то пересекающиеся. Может, я бы уговорила его идти в университет Гиргамоса, один из старейших на континенте. Может, разжалобила бы до такой степени, чтоб он стал замковым – пусть не моим! – медиком. Может… не знаю. Как люди мирятся после долгой серьезной ссоры, разрушившей между ними все до основания? Как снова сближаются после предательства? Возможно это вообще или я была дурой, уже когда надеялась на это? Или…
Да. Наверное, это сложно. Между людьми даже сложнее, чем между странами. Там-то рано или поздно просто меняются люди и появляются те, кто готов улыбнуться бывшим врагам и осторожно сказать: «Давайте начнем сначала». Вот живое доказательство, передо мной.
– Клио, странно прозвучит, но как думаешь… – глупость, и все же я не могу сдержаться, – у монстров может быть хоть какое-то право на прощение?
Позволь представиться, хаби, монстр – это я. Что бы мы с Эвером ни говорили друг другу.
Она останавливается у своей двери в полоске света, падающей из окна, смотрит удивленно. Округлившиеся глаза спрашивают: «О чем ты?» – но белые зубы прихватывают вдруг уголок губы. Так, словно у Клио есть ответ. Так, словно она не очень хочет им делиться. Я всматриваюсь в ее дрожащую на полу длинную четкую тень. Та кажется густо-синей, как беззвездное небо.
– Не знаю, – наконец говорит она. – Если ты о монстрах-людях. Но мне кажется… – она поднимает ладонь к глазам, щурится, и крокодил на браслете ловит блик, – почти все скорее да, потому что почти всегда в них все равно остается что-то человеческое. – Она медлит. Мельком смотрит себе под ноги, потом снова на меня. – Я здесь и поэтому. Хотя никто меня не поддержал.
– Поэтому… – Запинаюсь. Почти режусь об улыбку на ее темных, сегодня ненакрашенных губах. Вздыхаю, натянуто посмеиваясь. – То есть даешь шанс монстрам-нам?
– Вы не монстры, – отрезает она почти сердито, хмурится. Кусает губу снова. – Я не про тебя. Я не про кого-то из живых. Я…
Не знаю, что со мной, что я предчувствую, но вдруг хочется попросить ее прекратить разговор, уйти. Похоже, нервы, или о чем там любит рассуждать Скорфус, совсем расшатались. Но я не так малодушна. Хотя и почти знаю, о чьей «человеческой» стороне Клио может говорить с таким напряжением, так задумчиво на меня посматривая. Точнее, у меня два варианта, но второй, скорее всего, неправильный. Клио вряд ли знала, что Лин в некотором роде тоже монстр.
– Валато Каператис. – Почему-то называю мать… так. Кажется, не впервые.
– Твоя мама. – Клио словно поправляет меня, а может, так и есть. Прислоняется к двери спиной. Заправляет за уши волосы дрожащими пальцами. Больше не отводит глаз.
– Ты что? – В горле продолжает пересыхать, но в голове пока мало что складывается. Меня будто корабельной доской ударили. – Знала ее? Разве ты могла, ты же была не старше…
– Видела, – отзывается она. Тоже сглатывает, будто борясь с комком в горле. – Видела раз… шесть-восемь, наверное. Всегда в алом. Всегда с сыном. Всегда над мертвецами. Нашими мертвецами.
Я снова смотрю на ее тень, только на тень, спрятав за спину руки, – чтобы Клио не видела сжатых кулаков. Снова вспоминаю наш странный разговор, быстро ставший болезненным, там, в эстесе, – про трофеи. Его, именно его, и кажется, я вот-вот начну понимать, чем действительно это диктовалось. Но все еще не понимаю, как к этому относиться.
– Она водила его за руку, – тихо продолжает Клио, а я холодею с каждым словом. – Показывала самые развороченные тела. Не знаю, что она ему говорила, но кажется, торжествовала, и ты не представляешь, каково было наблюдать, не вмешиваясь, ведь все это происходило обычно в «тихие двухчасия» – те лакуны после сражений, когда обе стороны не трогают друг друга, забирают свои трупы.
Я вскидываюсь резко – точно мне дали пощечину. Почти так и есть, но не Клио, конечно. Реальность. Реальность, в которой папа, видимо, дополнительно оберегал меня, раз я на поле битвы ни разу не побывала. Я не видела их – ни одного тела, кроме трупов протестующих, да и последние редко: убийства в основном происходили не прямо на улицах во время волнений, а позже, в застенках, у моря или в лесу, вдали от моих глаз. Зато маленькая Клио…
– Что там делала ты? – еле выдавливаю это. И с еще большим трудом добавляю: – Твои родные что, были такими же сумасшедшими, раз таскали тебя…