– Входи. – Он уже открывает дверь. – Орфо?
То ли правда стал перемещаться сильно быстрее, чем я привыкла, то ли я нырнула в мысли слишком глубоко и перешла на черепашью походку. Нас разделяет уже шагов шесть, приходится ускориться, чтобы он не стоял впустую. Украдкой все-таки кидаю взгляд на его ноги. Ожидаемо, под шварами с их довольно свободным кроем ничего не разглядишь.
Комната светлая, проветренная – такая, к какой я и привыкла. Буквально на секунду мной овладевает глупая иллюзия: что все эти четыре года мы регулярно вот так приходили сюда вместе, что покои эти не стояли запертыми и не служили лишь изредка прибежищем уныния – для отца, для меня, может, и для Лина, хотя насчет него я не знаю: он быстро прекратил говорить об Эвере сам. Только болезненная гримаса, разрезавшая его красивое лицо всякий раз, как имя звучало из чужих уст, напоминало: брат не забыл, кто это такой.
Иллюзия проходит, стоит мне увидеть виолы – их лопоухие листья, густые соцветия. Эвер не дал бы им так разрастись, он аккуратно отстригал бы лишнее, хотя бы чтоб цветы не затеняли друг друга. Но пока руки явно не дошли, и у него на подоконнике настоящий виоловый лес. В котором так приятно спрятаться взглядом, прежде чем вернуться к неизбежному.
– Эвер. – Глубоко вздохнув, я опускаюсь на единственное место, где можно посидеть, – на кровать. К его покоям относится еще пара помещений, не только ванная, но и что-то вроде маленького кабинета и экседры, но он особенно не обживал их. – Эвер, я хотела бы знать, твои слова про скорый отъезд… они связаны вот с этим «я не привык» или?..
Глупо звучит, знаю. Но я правда не понимаю, как подступиться. Не заламывать же руки с яростным «Слушай, не уезжай, хотя бы пока я не сдохну!». Если я поняла правильно, он и не собирается, этого-то дождется. Так что я просто не могу собрать мысли в кучку и осознать, что меня волнует. Точнее, озвучить это… не омерзительно! Ведь самая близкая к моим чувствам реплика прямо сейчас – что-то вроде: «Не смей даже говорить об отъезде, даже если планируешь его в старости! Меня сразу начинает мутить! Ясно?» И это пугает. Может, это призрачное эхо – или закономерное возрождение – магии, которая нас когда-то связала. Хорошо бы такая… зависимость объяснялась этим, ведь мне казалось, за четыре года я хоть чуть-чуть, но одолела тоску по Эверу. Но я с собой честнее. Местами моя зависимость напоминает манию, без тени чар. А главное, она далека, максимально далека от детской версии. Взаимна ли она? Хоть немного?
Эвер опускается рядом и смотрит туда, куда собиралась смотреть я, – на виолы. Смотрит пусто, а свет из окна играет на его лице. Глубоко вздыхаю. Жду. Вот в эту минуту, чувствуя его плечо своим, я, может, и сорвалась бы, может, и выпалила бы: «Нет, Эвер, не уезжай, вообще не уезжай, я нуждалась в тебе всегда, нуждаюсь сейчас и совсем пропаду, если стану королевой!» Сжимаю зубы. Не смей. Вообще непонятно, когда это ты, дуреха, начала заглядывать так далеко? Начни с простого: если ты умрешь, тебе будет все равно на жизненные планы Эвера.
– Нет, – говорит он удивительно просто. Хотя вовсе и не удивительно: это же Эвер, он ничего не усложняет и ничего не смешивает в неудобоваримые кучи слов, мыслей, чувств. Никогда. – Нет, Орфо, это разные чувства, и не думаю, что отъезд чем-то поможет мне в…
Бессилии. Бесполезности. Это говорят его усталые глаза. Переживает, все так же. Вот бы взять его за руку. Хотя бы потрепать по плечу. Все-таки сказать то, что я не сказала в коридоре: «Эй, ты продолжаешь защищать меня, продолжаешь поддерживать, а больше всего меня поддерживает простой факт: ты делаешь это вопреки другому. Вопреки едва ли оставившему тебя желанию, чтобы я заплатила за то, как с тобой поступила. Вопреки… Монстру?»
– Тогда почему ты заговорил об этом? – Проще спросить прямо и мысленно забиться под кровать, чем нарезать возле вопроса зыбкие круги. – Почему так, при них, почему когда…
Не продолжаю. Просто шевелю пальцами. Эвер переводит взгляд на них, потом на мое лицо и чуть поджимает губы.
– Чтобы ни у кого не было иллюзий. Потому что я ненавижу вот такие подмигивания и игру бровей в свой адрес. Потому что в глазах этой троицы я как будто…
– Боги, нет! – Несложно угадать, что за продолжение читается в его глазах. И вспыхнуть: – Эвер, слушай, ну ты же видишь, они… они немного другие! У них со всем этим как-то попроще, и нет, конечно же, никто из них не воспринимает наши с тобой отношения как…
– Принадлежность, – наконец выдыхает он с омерзением, и я яростно мотаю головой.
Все-таки беру его за руку. Легко сжимаю ладонь в своей. Словно слышу: «Понимать и принимать правду о том, что всякая любовь есть в той или иной мере рабство, – большое мужество. У меня, например, его нет». У меня, похоже, стало еще больше этого мужества. Жаль, оно никому не пригодится. Зато рядом Рикус с его веселым «Учись ходить по углям, ведь этого явно желает от тебя принцесса-волшебница».
– Давай-ка начнем с простого, – понижаю голос. – Никому из них не известно твое происхождение. И не будет известно, потому что, как и… другие вещи, это далеко в прошлом. – Смотрю ему в глаза. Глубоко вздыхаю. – Они считают, что ты нобиль. И мой друг. Ну может, больше, чем друг, но никто не полагает, что ты в этом плане привязан ко мне, не можешь принимать самостоятельные решения или что ты там…
Он отвечает на пожатие. И, наклонившись ко мне, вдруг прикасается лбом ко лбу, как утром в саду. Бирюза его глаз холоднее морского бриза. От нее не спрячешься, да я и не хочу.
– Что же они будут думать, когда… если ты умрешь?
Когда… если. Не будь его взгляд таким отчаянным и усталым, я решила бы, что он сказал это с умыслом, сказал, вернувшись в день, когда очнулся в этой комнате, на этой постели – со следами когтей по всему телу и полным непониманием, чего ждать. Теперь мы поменялись местами, исцарапана я, и куда сильнее. Тоже не понимаю, что будет дальше. И вдобавок, как я уже сказала Клио… я, пожалуй, больше похожа на чудовище. Страх и вина убивают меня.
– Я буду надеяться, что причину они не узнают. – Все, что мне остается сказать. Ведь это правда. – Ни одну из причин.
Даже почти надеюсь, что он не поймет подтекста. Но глухой вздох обжигает губы, а потом Эвер, высвободив руку, вдруг легонько обхватывает мою голову уже обеими ладонями, чуть выше ушей, – так, будто возлагает на меня лавровый венок победителя. Я не двигаюсь, ни о чем не спрашиваю, просто смотрю и вслушиваюсь в это ощущение – его рук поверх своих волос. Сжимаю губы. Все-таки улыбаюсь. Ладони лежат мягко, совсем не давят, это явно не попытка обрисовать мне в красках будущую смерть. Что тогда?
– Пожалуйста, не думай хотя бы о Физалии, – просит он.
Да. Значит, вспомнил мое отчаяние у мемориала. Там, говоря о бессчетных погибших с обеих сторон, я действительно готова была проклясть себя за бездействие. Никакое «мне было восемь», никакое «все решали взрослые», мне не помогало. Сейчас это тоже жжется во мне, но… но доброта Клио, и случившееся с парнями, и наши разговоры о трагедиях и героях немного разжали тиски на сердце. Как и решение о платье. Я не хочу тащить за собой бремя вины своего народа. Патетичные удары кулаком в грудь, вечные покаяния без тени действий – удел слабых. А я, возможно, именно тот правитель, который нужен, чтобы никогда не повторить историю Гирии и Физалии и исправить ее последствия. Делами. Я должна выжить. А чтобы это точно получилось, мне нужен предельно ясный разум, ведь я понятия не имею, что из моих мыслей тигрозубый Арфемис может вывернуть против меня.
Ладони Эвера слабо дрожат, он смыкает веки на несколько секунд и опять подается вперед. Мое сердце делает секундный прыжок к горлу и ухает в желудок; все мысли о правиле безгрешности летят прочь стаей чаек. Неужели поцелует?.. Нет, он чуть падает на меня, явно обессилев, но приходит в себя до того, как обмякнет окончательно. Я сама удерживаю на прежнем месте его соскальзывающие, трясущиеся все сильнее руки. Холодные. Болезненно холодные.
– Что?.. – Снова пытаюсь поймать помутневший взгляд. – Что, Эвер? Тебе нехорошо?
– Немного, – неохотно отзывается он, стараясь выпрямиться. Виновато отводит глаза. – Вот об этом я и говорю, как ты там сказала утром? «Так, разваливаюсь себе на части».
Помнит. Помнит такую ерунду. Хотя есть ощущение, что это наша новая реальность.
– Приляг. – Киваю на кровать. – Позвать кого-то из замковых…
– Нет, нет, не надо. – Он качает головой, не спешит ложиться, но теперь я отвожу его руки и упираюсь ладонями в плечи.
Ему не понравится мое открытое беспокойство, очередное напоминание о бессилии, о «я так не привык»: в детстве, кроме Кошмарных недель, мне ведь не приходилось заботиться об Эвере как о больном, это он вечно выхаживал меня. Мне самой это беспокойство не нравится, выматывает напрочь, а день и так чудовищный. Поэтому я предпочитаю нервно пошутить:
– Эвер, на тебя упали две туши. Так или иначе, это неприятно. Особенно когда ты несколько дней плохо спал, а незадолго до этого вылез из пещеры.
Он слабо смеется, качая головой, – и смотрит благодарно. Все-таки опускается на кровать, полуложится, прислонившись к подушке, откидывает голову – словно так ему полегче дышится. На лоб падают светлые пряди, шея и линия челюсти в этом ракурсе – просто какая-то идеальная скульптурная лепка. О боги… к этому жизнь меня сегодня не готовила. И тем более не готовила к тому, что он начнет расстегивать рубашку, чтобы, видимо, еще раз ощупать ребра на предмет трещин. Наверное, побеспокоили его именно они.
Отвести взгляд от его пальцев, тем более от ключиц, сложно, но я спасаюсь в виолах. Блуждая глазами по мясистым фиолетовым и синим лепесткам, в очередной раз ругаю себя на чем свет стоит: послушай, дорогая, в вашем роду, по крайней мере по маминой линии, никогда не было сатиров – или как там зовутся козлоногие островитяне с юга, ну вот те, играющие на тростниковых дудках и помешанные на оргиях? Хотя зачем я проверяю мамину линию? На папу я ведь похожа больше, а у него что-то такое могло в роду и заблудиться. На лице же написано, нос этот его, маленькие стоп