– Нет, – выдыхаю я сквозь зубы, и пусть он понимает это как хочет. Как «Я вам не проиграю» или как «Вы не монстр, вряд ли вы вообще знаете, что это такое на самом деле».
Поняв, что прием не удастся, задействую кинжал, целю ему в плечевую мышцу – и, неосторожно подавшись слишком близко, все-таки получаю легкий удар кулаком в зубы. Почти ласковый – насколько это возможно. Глаза Илфокиона на миг проясняются, искрят весельем: так я не подставлялся ему лет с… семнадцати? Расслабился. Дурак. Отступая, я встряхиваюсь, кинжал не роняю только чудом, но тут же на меня снова идут.
– Нет? – Свистящий шепот почти обдает щеку.
– Нет. – Вскидываю и перчатку, и кинжал. – Это очень далеко в прошлом.
Мои позорные поражения. И ваша чудовищность.
Он атакует, еще раз и еще. Я парирую, не успевая переходить в наступление, отступаю, даю себя теснить – все это время мы не сводим друг с друга глаз. Я не знаю, что он хочет сказать. И мне самому нечего добавить, я не помощник в том, что терзает его вот уже… восемь лет? Но мне его жаль. Почему-то сейчас, может, впервые за все наше знакомство, мне по-настоящему его жаль.
Илфокион был приближенным королевы – я слышал разное о том, насколько тесной была эта близость. Так или иначе, Валато Каператис выделяла его с пятнадцати лет, вечно выбирала своим гладиаром, если не выходила на поединки сама. Она чувствовала с ним родство – как презрительно и насмешливо говорят сейчас, из-за тяги к нарядам. Мне кажется другое: ей отзывались его честность и боевой дух. Что находил в ней он? Вроде бы он рос со славным отцом, но без матери, и такую, как королева Валато, храбрую, красивую и благоволящую, наверное, сложно было не вознести на этот свободный пьедестал.
Илфокион начал терять ее расположение уже на войне: когда слишком берег солдат, когда не нарушал перемирий, когда оспаривал саму необходимость сражаться. Его выслали обратно в столицу, где, опозоренный, он подвергся проклятию еще и семьи. И оказался лицом к лицу с бунтующими против войны подданными своей несостоявшейся матери.
Я не знаю, в какой момент что-то в нем сломалось, и он бросил хлыст, которым прежде настигал и подростков, и стариков, и отвернувшихся сослуживцев. Бросил прямо к ногам толпы, обескураженные солдаты дали промять свои ряды, и народ хлынул в замковый двор. Королевы не было, к людям вышел король и попытался успокоить их, хотя – как он позже признавался – не представлял, что говорить. Ведь не «Послушайте, мне тоже не нравится эта война». И не «Мы же не знаем всей правды о том, как именно Физалия получила независимость и на что хотела ее употребить». И даже не «Вообще-то, если подумать, у нас есть поводы бояться Игапты». Король искал слова, толпа кричала, а потом ее все же начали сминать люди Илфокиона. И тогда он сам бросился на одного из подчиненных, проломившего голову какому-то бунтовщику; за ним бросилась та часть стражи, что служила не Валато, а Плиниусу, – и тот не помешал. С Илфокиона начался раскол в страже, из-за Илфокиона солдаты поняли, что протесты – пока они более-менее мирные – можно не только давить в зародыше, но и контролировать. Что люди, которым дают выговориться и прокричаться, становятся спокойнее и уже проще ищут консенсус, слушают доводы и обещания, уступают хотя бы до поры до времени. Что…
Что этих людей, которым нужно выговориться и прокричаться, много. Очень много. Они всего лишь напуганы и хотят мира, а вовсе не куплены игаптским золотом и не одурманены физальским волшебством. Это наши люди.
– Голос говорит мне, – Илфокион наконец отступает достаточно неловко, чтобы я перешел в контратаку, – искать врагов. Говорит… – нет, это обман, и вот уже наруч скрежещет о кинжал, в то время как меч описывает опасную дугу у моей головы, – враги всюду. На Плиниусе все не кончится… – Снова приходится присесть, и краем глаза я вижу странный свет вокруг его метки ломателя. – Нужно делать что-то. – Удар слишком тяжелый, я пригибаюсь все ниже, выставив навстречу клинку обе руки. – Но я не знаю что. Я… я…
Я тоже не знаю, но еще пара секунд – и меч скользнет вниз достаточно нетренировочно, чтобы отрубить мне кусок уха, и это в лучшем случае. Превозмогая боль в хребте – она выросла за последнюю серию ударов, – я отталкиваю клинок, отскакиваю сразу шага на три, поскальзываюсь, но выстаиваю – и невольно зажимаю ребра локтем. Проклятый синяк… Пора заканчивать, это уже становится невыносимым. Я поднимаю глаза, открываю рот, чтобы об этом сказать, но тяжелый топот заставляет слова застрять в горле.
Илфокион кидается снова – будто не видит ни моей гримасы боли, ни одышки. Меч ловит лунное сияние, оно кажется на миг розоватым, потом кроваво-красным – и я предпочитаю просто увернуться, предупреждающе выставив кинжал.
– Кир Илфокион, остановимся, – стараюсь говорить как можно ровнее. Он всегда запрещал мне выдавать усталость, утверждая, что противнику это придает сил. – Я…
Новая атака; приходится быстро вскинуть перчатку, ловя клинок хоть как-то, – я ее не ожидал. Илфокион поднимает глаза. Они полны такой пустоты и отчаяния, а еще кажутся такими… медленными, что меня пробирает озноб. Что, если он слышит сейчас голос? Если…
– Вы…
Удар кулаком в висок. «…В порядке?» остается непроизнесенным, мир взрывается искрами. Растерянный, я отступаю, но он не дает, и я по-прежнему трачу почти все силы на то, чтобы отвести его меч и хоть как-то увеличить расстояние. Еще одна попытка кулачного удара встречает мой кинжал, повернутый ребром, и на костяшках пальцев остается кровавая полоса.
– Простите! – Но, кажется, это пугает только меня. Он ничего не заметил, наступает. – Кир Илфокион! Стойте! Мне кажется, мы потренировались достаточно! Мы…
Никакой реакции, кроме атаки. Не слышит он или не слушает, но его метка горит странным рыжим огнем – сегодня я такой уже видел. Я отступаю снова, вжимаюсь в стену. Пячусь вбок под оглушительный лязг. Илфокион задевает висящее на стене оружие, такое темное и ржавое, что им явно не пользовались десятилетиями. Меч, булава и пара щитов с грохотом рушатся на пол. Илфокион подскакивает, вертит головой, будто потеряв меня, но быстро находит – и делает шаг.
– Что же ты? – Наконец слышу его голос. – Не бойся. – Он улыбается, откинув со лба прядь, но улыбка скорее пугает. – Это же тренировка. Я хочу просто проверить тебя.
Что?..
– Я же сказал… – Тщетно ловлю взгляд, темный и тяжелый. – Слышите?! Я…
Но он уже снова рядом. Когти моей перчатки страдальчески звенят: удар слишком сильный, дрожь отдается по костям, до плеча. Я чудом сохраняю и равновесие, и даже стойку, лихорадочно заношу кинжал – но тут меня хватают за запястье.
– Сколько страха в твоих глазах…
Прикосновение. Полное злобы и угрозы. Горло сковывает тошнотой; кости хрустят от тяжелого жара; между губ Илфокиона проступает торжествующий оскал. Мои глаза застит невольными слезами: больно, очень больно, но паника намного чудовищнее. Что это за проверка? Он никогда не проверял меня так, будто хотел уничтожить! Оглядываясь в прошлое, я даже думаю порой, что он щадил меня, щадил больше, чем я заслуживал, и делал для этого определенные усилия – по просьбе ли Плиниуса, из-за чего-то ли в собственной голове. Теперь же…
– КИР ИЛФОКИОН! – Голос жалкий, но это неважно, сейчас неважно ничего. – ХВАТИТ! ПРОШУ! У МЕНЯ ПОВРЕЖДЕНЫ РЕБРА, Я…
Пусть я вру, но его ведь должно это отрезвить. Или…
Он лишь сильно дергает мою руку вниз, словно хочет выдрать сустав из плеча. Кинжал падает; я кашляю, задыхаясь в панике, колени дрожат, и только перчатка каким-то чудом продолжает сдерживать меч. Да чего он хочет? Неужели всего-то…
– Сдаюсь. – Не сводя с него глаз, смаргивая слезы, заставляю себя собраться. Никакого страха, страх может его разозлить. – Да, сдаюсь, сдаюсь и, как всегда, признаю ваше мастерство! Проверку не прошел! Ладно?
Его губы расползаются в улыбке шире – но он меня не выпускает. Новая догадка заставляет задышать рванее, потеряться в словах. Вдруг это… раж берсерка? То помутнение, о котором говорят в гирийской воинской школе? Опасное состояние, когда, желая расправиться с противником, забываешь, что перед тобой, например, ученик? Дергаюсь. Илфокион никогда не впадал в подобное, наоборот, именно он предостерегал меня: оружие в руке, так или иначе, – всегда соблазн. Соблазн показать силу. Соблазн напитать ее страхом. Соблазн… соблазн во многом, и порой, вспоминая свое безумие в давний дождливый день, я нахожу мужество признать, что раж берсерка овладел мной, в нем я убил четверых противников, пускай, скорее всего, довольно было бы покалечить одного, чтобы распугать прочих. Но они хотя бы напали на меня, попытались унизить и навредить, а в будущем и уничтожить. У моего припадка не было оправдания, но было какое-то логическое объяснение. Здесь же…
– Кир! – Меч скрежещет по перчатке, и я снова начинаю осторожно смещать ее, но не перестаю и звать: – Кир Илфокион, пожалуйста, хватит, я больше не могу, мои синяки…
Они пульсируют как сгустки огня, мышцы дрожат натянутыми канатами. Я хватаю ртом воздух, сглатываю, наконец слышу щелкающий лязг – и вижу, что добился своего. Клинок попал между двух когтей. Стоит чуть извернуть руку – и вынуть его уже не получится так просто. Что я и делаю, подавляя новый приступ дурноты. Я. Должен. Справиться.
Он напирает, снова будто вдавливая меня в пол. Сухожилие стонало бы, если бы было живым, ногти трещат, от усталости я припадаю на колено, а Илфокион неотрывно и яростно наблюдает за мной, то дергая рукой, то мотая меня из стороны в сторону. Чего бы он ни хотел добиться… не добьется. Больше – нет, меня и так испытывает на прочность слишком многое. Хватит.
– Я сказал! – Остался последний рывок, клинок все еще в тисках. – Довольно!
Его руки намного сильнее моих, но движение получается резким, злым – и меч наконец летит на пол, под целую череду других неожиданных звуков. Топот. Грохот открывшейся двери, но не за моей спиной, а в другом конце оружейной. Испуганный возглас: