– Что, у тебя тоже кошмары?
Покосившись на меня, Рикус чуть замедляет шаг и накрывает ладонью перила. Ведет по прохладному мрамору, снова уставившись вперед, но я уже догнал его, и, скорее всего, в моих глазах проступила тревога. Я привык видеть Рикуса бодрым и безмятежным даже в не самые веселые минуты. Он казался одним из тех удивительных людей, которые ни о чем не печалятся, наслаждаются обедом, даже выпав из окна, и крепко спят назло всем невидимым чудовищам. Это впечатление было ярким, цепким, неотступным. А впрочем, в минуту, когда Ардон…
– Нет. – Его внезапный смешок совершенно неестественен. – Нет, что ты, со мной особо такого не бывает! Я вообще сегодня не спал, вот и решил немного побродить.
– Не спал, – повторяю озабоченно. Цепляюсь взглядом за синяк на его скуле, за в целом бледное лицо и свалявшиеся волосы. – Что, впечатления дня?
– В каком-то смысле. – Рикус вяло жмет плечом и наконец смотрит на меня в упор. Тут же кривит губы – точно один вид моего лица его раздражает или повергает в ступор. Тем страннее тон, мягкий, почти умоляющий: – Слушай, не забивай голову, ладно? Я понял, что у меня будет бессонница, еще вечером. Еще и Клио с Ардоном так поругались…
И снова – взмах руки, на этот раз с ясным смыслом: «Зря я сболтнул». Тревога крепнет: что-то новое, не звучит как хорошая новость. На ужине все казалось обыденным, мы же общались вполне дружелюбно! Понурившийся Рикус трет шрам, явно не собираясь ничего пояснять, и, прежде чем он бы опять ушел в себя или сменил тему, я все же решаюсь уточнить сам:
– Что, Ардон и ее успел обидеть?
Рикус почти спотыкается. Его пальцы на перилах сжимаются, а потом он опять поворачивается ко мне – так, что пружинками прыгают волосы.
– А кого еще?
Он смотрит не предостерегающе, скорее устало. С видом «Боги, да неужели?..», с видом «Почему же мне не лежалось в постели?». Но одновременно – с видом «Это грызет меня». Что – «это»? В общем-то, мне по-прежнему не должно быть дела до отношений этой троицы. Достаточно того, что они все еще на нашей стороне, не уехали в панике, даже поддерживают как могут. Я опять потираю веки, всматриваюсь Рикусу в лицо. Вспоминаю унылую мысль, приходившую уже не раз: в нем ровно столько радости и жизнелюбия, сколько не хватает новому мне, вот бы одолжить хоть каплю. Но этого юношу, понуро идущего рядом, я сейчас едва узнаю. И не уверен, могу ли оставить это как есть в надежде, что утром замок снова озарит его улыбка.
– Тебя? – произношу как можно бесцветнее, и он досадливо вздыхает сквозь зубы.
– Нет, – на миг он смежает веки, будто надеясь уснуть на ходу, – что ты, нет, нет…
Мы уже на лестничной площадке, которую украшают две статуи хвостатых дочек Одонуса. Рикус останавливается и, словно заинтересовавшись, начинает их рассматривать. Трогает левую сирену за прикрытую ракушкой грудь. Щупает чешую, потом корону из кораллов. Обнимает каменную девушку за талию. В общем, делает все, чтобы выглядеть глупо и оставаться от меня на максимальном расстоянии; похоже, надеется, что я отвлекусь на замечание о его развязности или на что-то еще. Но я не собираюсь. Вздохнув, лишь останавливаюсь возле правой скульптуры и прислоняюсь к перилам. Жду. Рассеянно подняв взгляд к бесконечному потолку, пытаюсь посчитать барельефные медальоны с портретами древних королей, но в полутьме они напоминают скорее тех чудовищных существ, с которыми я сталкивался в Подземье. Больше всего боюсь заметить среди них себя.
– Знаешь, что мешало мне спать, Эвер? – тихо спрашивает наконец Рикус. Он успокоился, снова повернулся и в точности отзеркалил мою позу. – Стыд. И вина, пожалуй, но стыд больше. Перед Орфо и тобой, кстати, тоже, но прежде всего…
– За то, что вы упали? – Вяло массирую ноющую кисть. Я многого не понимаю, но вряд ли такого стоит стыдиться. – Рикус, слушай, мы очень рады, что вы выжили, и не виним…
– Я ведь знал, что однажды это все-таки произойдет. – Он, похоже, не слышал, был все время в своих мыслях. Пальцы крутят вытащенную из-под ворота монету. Я вспоминаю, какие чувства, точнее, иллюзии она вызвала у меня в прошлый раз, и потупляюсь. – Я снова почувствую себя бессильным! Будто ничего не менялось! Но я не думал, что так… так!
Он сильно топает ногой, тоже задирает голову и сжимает монету между ладоней. Я украдкой, исподлобья наблюдаю за ним, гадая, почему он замолк: жалеет о начатом разговоре или решил, будто мне и без слов понятно продолжение? Пытаюсь вспомнить, о чем, когда мы говорили достаточно откровенно. Ни разу – тем более о чем-либо, связанном с со стыдом и слабостью. И пожалуй, скорее я мог бы пожаловаться ему на это – если бы такие жалобы не требовали от меня усилий еще огромнее, чем требуют победы над наваждениями.
– Ты это вряд ли поймешь. – Вздохнув, Рикус отталкивается от перил и делает пару шагов ко мне. Снова улыбается, впиваясь на этот раз странным, почти вызывающим взглядом, на который я опасливо отвечаю. – Ты так хорошо знаешь, что сделать в каждый нужный момент. Ты безупречный, такой собранный и, как мне кажется, очень сильный, а я…
И снова – унылое пожатие плечом. Рикус отворачивается, идет дальше по лестнице наверх. Едва проходит удивление, я догоняю его и делаю то, чего, кажется, никогда не делал со столь мало знакомыми людьми: касаюсь рукой острого локтя. Рикус поворачивается, удивленно прослеживает этот жест и, вскинув глаза, бросает:
– Вот, даже это можешь, хотя Орфо говорила, у тебя с этим проблемы.
– Не просто так, – слетает с губ само.
Я вспоминаю, что почувствовал, узнав о полуобмане, которым Орфо оградила меня от лишних прикосновений. Но нет. Время для откровенности, конечно, неподходящее, лучше не забываться. Благо Рикус сам качает головой.
– Знаю. И это убивает меня еще сильнее, хаби.
Хаби. Теперь так обратились и ко мне. Это что, принятие в их эфемерную семью?
Мы идем снова молча – мимо ламп, рассматривая темные тени под ногами. Я убрал руки за спину, а Рикус похрустывает кулаками; мои глаза опять режет, поэтому я даже не пытаюсь их поднять. И я почти смирился, что влез в личное, что ничего не пойму. Может, тогда поговорить с Ардоном? Могу ли я сделать ему очередное замечание насчет такта, не зная подоплеку тех его…
– Я выздоровел. Я ведь давно выздоровел! Я просто… просто растерялся!
Я упускаю миг, в который Рикуса будто прорывает, и он, запнувшись на повороте коридора, сам хватает меня за плечо. Меня пробивает дрожь, к горлу подкатывает предательская тошнота, но я справляюсь с собой, не дергаюсь, не закашливаюсь. Рикус убирает руку и внимательно смотрит в мои глаза. Похоже, наконец понимает, что мое недоумение искреннее.
– Заморыш, Эвер. – Он облизывает губы, снова криво улыбается. – Заморыш – это я, я только семь лет как хожу, представляешь? Прости… – Улыбка гаснет, Рикус пятерней отбрасывает волосы со лба. – Я… а ведь я, наверное, совсем задурил тебе голову. Почему-то был уверен, что ты успел все от кого-то услышать. Хотя, если подумать, от кого?
На это тоже ответить нечего, кроме «Все?». Просто смотрю, пробегая взглядом по его слишком большим глазам, тонкому носу, крупным зубам и шраму – странному шраму, тянущемуся от щеки, через подбородок, вдоль шеи. Рикус – целер принцессы, поэтому ни на миг у меня не возникало вопроса, где он мог получить такое увечье в таком юном возрасте; казалось, это не что иное, как боевое ранение. Но если подумать…
Рикус проводит по розоватой полоске пальцами, точно пытаясь стянуть ее широкие края. Слишком широкие, об этом я тоже задумываюсь только сейчас. Даже от удара секирой, скорее всего, осталось бы что-то поуже. И при этом потемнее.
– Правильно, правильно. – В полумраке его зубы невесело блестят, а вот глаза остаются тусклыми. – Да, Эвер. Я родился настолько слабым, что меня, по возрожденным физальским обычаям, швырнули со скалы. Ну точнее, немного не докинули, нас там было несколько, действо прервали, ну и из жалости меня подобрали на самом краю, когда лицо я уже рассек…
Это почти как очередной дурной сон; безотчетно я даже чуть отступаю, теряю дар речи на пару секунд. Рикус щурит глаза, но не похоже, что он задет этим замешательством. Возможно, быстро представил себя на моем месте и смутился.
– Не смотри так. Гирийские байки правдивы даже не на четверть, куда меньше, просто отдельные люди… – он медлит, – некоторые влиятельные люди все же не видят дурного в избавлении от слабаков. Вроде моего отца. Я родился недоношенным и сразу же, представь, с этим подарком! – Он стучит по крупным резцам. – Ему я не понравился, и вот…
– Кто подобрал тебя? – Даже звучит дико. Не верю, что произношу это вслух, и даже не пытаюсь изобразить спокойствие: внутри все перекрутило. – Он же? Одумался?
– Гринорис. – Опережая мои вопросы, Рикус добавляет теплее, мягче: – Они друзья и соратники, но его взгляды всегда были другими. В Гирии наверняка говорили о нем иначе… но он делит традиции на славные и недобрые, выкидывание младенцев относит ко вторым. И заставил отца… скажем так, смириться с наличием в довесок к нескольким здоровым сыновьям и дочерям еще меня. Был моим… кем-то вроде покровителя. Всегда.
Рикус идет дальше, опять сунув пальцы за пояс, а вот я отстал, меня словно схватили за руки мысли. Зачем-то пытаюсь вспомнить… теперь его. Гринориса. Прошлого короля Физалии, сероглазого и густоволосого. Он был венцом красоты нашего народа, но именно ему досталась война, иссекшая, обескровившая лицо. Он был поэтом – принадлежал к редкому демосу, отмеченному лирой; славился комедиями на разные сюжеты и шутливыми песнями для солдат. Когда началась война, песни пригодились, но метка замолчала навсегда. Я видел его вблизи лишь раз – он поднимался благословить корабль, где служил мой хозяин. И лучше всего я помню в Гринорисе ее – поперечную морщину на лбу, такую резкую, будто боги обвели ее углем. Как ни сложно мне теперь звать Физалию родиной, Гринориса, хотя бы за мужество, я все еще считаю своим королем и не удивляюсь тому, что услышал. Куда больше меня потрясло другое.