– Комнаты в восточном флигеле выходят на сад, стоит поселить туда делегации из Ийтакоса и с Дикого континента, если последняя почтит нас присутствием. Физальцам отведите лучшие покои с видом на море и обязательно, обязательно верните им те «трофейные» золотые трезубцы с амазонитами, что незаконно вывезла из Викимара королева Валато. Утройте охрану отца, любопытные наверняка будут. И думаю, нужно срочно, срочно замачивать смокву в меду, чтобы испечь на первый дипломатический ужин тот пирог, которым так славится наша земля!
Он делает довольно театральную паузу, в которой снова отстраняется, чтобы лизнуть лапу. Но мне больше не нужно ничего объяснять. Странно, что я не разинула рот, как жаба.
– Так это был ты? – Я едва не подскакиваю, остаюсь лежать, только потому что боюсь его спихнуть. Но голова кругом. – Ты все… – сбиваюсь, запинаюсь, – мне… за меня…
Такое ощущение, что, даже пялясь на Эвера, я краснела меньше, – не говоря о фатальной разнице в ощущениях. Просто… просто… В мозгах не укладывается, не получается даже нервно смеяться! Нет, среди наших сказок есть даже такая – про бедного пажа, который остался единственным слугой свихнувшейся королевы; вроде та обещала съесть его за несделанную работу по дворцу. Когда она, совсем проголодавшись, завалила его срочными поручениями вроде чистки домохода, выпекания хлеба и штопанья платьев, паж позвал на помощь всех замковых мышей, тараканов и сов. Но как минимум их было много и это сказка! А я…
– Да нет, конечно! – смеясь, заверяет он, и я снова чувствую прохладное прикосновение его носа. – Не поверишь, но у тебя скопилось тут немало друзей. Некоторые, правда, сидели под замком, зато некоторые…
– Эвер тоже причастен к этому? – Сержусь на себя, но уточнить это мне важно. Не только потому, что я, кажется, совсем пропала всего-то за пару дней и меня уже не спасти. – Он как-то не удивился, когда я сказала, что коронация через…
– Да, конечно, и он тоже. – Скорфус задумчиво щурится. – Ведь он тут у вас когда-то неплохо ориентировался, и его многие в целом слушаются даже сейчас. Ну а по каким-то общим вещам вроде «чем дипломатический ужин отличается от просто ужина»… тут, конечно, помогла принцесса Клио. И эти ее два, пирожок и ослик.
Ослик… и все-таки Скорфус чудовищен.
– Никто и словом не обмолвился. – Решаю все же пока его не одергивать. Но если скажет такое при Рикусе, оторву не только хвост.
– Как-то не было поводов прихвастнуть. – Скорфус снова распрямляется и быстро чешет ухо задней ногой, надеюсь, никого на меня не стряхнув. – Все то падали из окон, то что-то еще.
– Спасибо, – выдыхаю я и снова пытаюсь притиснуть его к себе. На этот раз он не так чтобы противится, даже не фырчит. – Ох, Скорфус. Я так тебя люблю.
От слов он чуть вздрагивает, вздыхает и впивается когтями в мое плечо. Не больно, но заметно, а я не понимаю, что это значит. «Отпусти, раздавишь»? Или все-таки «Я тоже»? Но вроде бы он не вырывается, даже не шевелится, а только, немного помедлив, шутливо интересуется:
– Говоришь это, потому что боишься откинуться?
– Говорю потому, что говорю. – Разжимаю хватку, давая ему отстраниться. Мы снова смотрим друг на друга. – Хотя с чего бы мне врать, Скорфус? Конечно, я ужасно боюсь.
Боюсь – поняла это, общаясь с гостями. Боюсь – нет, поняла намного раньше. Боюсь… и не потому, что не доверяю обещаниям Эвера; скорее потому, что вижу, как много вещей уже никогда не станут прежними. И просто не понимаю… почему даже беды с Физалией кажутся мне поправимее творящихся с ним? Эта его измученность, его… видения, сны, приступы? Я ведь замечаю, что иногда становится с его лицом, с движениями. Он будто промерзает насквозь, его плечи сжимает стоящее за спиной невидимое чудовище. Ему плохо. Плохо, как бы он ни скрывал. И из его памяти никогда не сотрется правда о том, кто, кроме него самого, в этом виновен.
– Вчера мы с Эвером… – Впрочем, я сразу осекаюсь. Не потому, что Скорфус опять многозначительно играет бровью, явно догадываясь о примерном продолжении. Просто не подбираются слова, и я оставляю их себе. – Неважно. Лучше расскажи, а как он среагировал, узнав, что я решила перенести коронацию?
– Никак. – Скорфус потягивается, все так же сидя на мне. Голос звучит буднично. – Он ведь тоже боится за толстого короля. Он понимает, что тобой движет и каковы Правила. Он…
– Как думаешь, я умру? – обрываю, прежде чем осознала бы это.
Впору дать себе затрещину: таких вопросов я точно задавать не должна. Но я малодушна, надеюсь ведь услышать что-то вроде «Ой, да конечно нет, у вас все отлично, раз вы уже целуетесь». Я готова даже к «О-о, а я видел, что было вчера, и думаю, все пройдет гладко!». Я не верю в это сама, я знаю: кроме боли Эвера есть еще моя неистребимая вина. Немалая – все большая, пожалуй, – часть меня считает, что он… он не должен меня прощать. Что на его месте я, привыкшая быть здоровой и полной сил, а плохие сны видящая лишь под алой луной, вряд ли бы простила такое превращение в… сломанную игрушку? Но ведь и эта часть тоже хочет жить. И чтобы выжил отец. И чтобы не начала разваливаться страна.
Как и любая трусость, эта наказывается: Скорфус слишком долго молчит. Уже по этому молчанию ответ можно угадать, а бесцветный тон добивает меня окончательно:
– Я не знаю, человечица. Все сложно. Даже сложнее, чем ты можешь себе представить.
– Он что-то говорил тебе? – Голос предательски падает, горло сжимается. – Да?!
Я резко сажусь, тут же охнув от колотья в висках; Скорфус спрыгивает в траву. Взгляда он не отводит, но вид все еще невеселый. Он снова медлит, точно что-то взвешивает. Я кусаю щеку.
– Нет, нет, расслабься, – наконец откликается он. – Двуногий не разговаривает со мной о чувствах, тем более к тебе, да что там, он вообще неразговорчив. Просто… – Скорфус прикрывает вдруг глаз; по морде пробегает что-то вроде судороги. Ясно, я безнадежна. И отвратительна? – Ох, человечица. Отстань. Не трави душу. Молись и делай то, что должна.
«Молись и делай то, что должна». Типичный гирийский девиз. Горько улыбаюсь, киваю, начинаю массировать себе голову. Она все-таки заныла из-за ландышей и зноя. Ничего, сейчас пройдет.
– Знаешь, что убивает меня еще сильнее, Скорфус? – помолчав, снова обращаюсь к нему я. Он, успевший завалиться набок, вопросительно приподнимает голову. – Эвер… если я все-таки погибну, он ведь будет винить себя. Потому что… вот в день, когда ты болел, а мы ходили к памятнику… он пообещал мне…
Скорфус роняет голову в траву снова. Я замолкаю, сама не понимая, почему заикаюсь.
– Тебя что, правда волнует еще и это? – после паузы спрашивает он с еще более странной интонацией, чем все прежние. Почти с отчаянием. – Сейчас? Ну… что его окончательно накроет из-за твоей смерти?
– Накроет?.. – Срываю травинку, растираю в пальцах. – А. Опять твои долбаные иномирные слова. Но да. Я не хочу, чтобы он винил себя, если ты об этом. Потому что наш замкнутый круг вины и обиды должен как-то разомкнуться. И поцелуев тут мало.
– Круг, – повторяет он сквозь зубы и опять устало жмурится. – Хорошо сказала. Да.
Я благодарна ему за то, что дальше он снова замолкает. Что не спрашивает: «Ты что, любишь его вот настолько?» и вообще не произносит слова «любовь», ни шутливо, ни серьезно. К этому слову – ну, в том самом смысле – не до конца готова я сама. Точнее, не могу разрешить его себе и не уверена, что смогу. Да я уже даже жалею, что сказала «люблю» Скорфусу, разве этим словом я не обязала его к чему-то? Спасать меня. До конца дней. Моих.
Опустившись на бок, тяну руку, чтобы почесать Скорфусу живот, потом подбородок и ухо. Он почти не реагирует, хотя обычно просто растекается от этого. Струна внутри снова дрожит, но я старательно игнорирую ее и как можно бодрее спрашиваю:
– Ну что… позаботишься о них обо всех, если завтра недосчитаешься меня?
Он медленно открывает глаз. Но молчит в этот раз совсем недолго.
– Я лишь кот. – По тону похоже скорее на «тебе конец». Приходится сглотнуть очередной ком. – Выбери кого-то понадежнее, пока не поздно.
– Ну… я не знаю, как поступит после моей смерти Клио. – Глажу его по затылку, но он не урчит. Может, чувствует, что пальцы дрожат? – Скорее всего, сбежит, как и все остальные гости, – опять запинаюсь, ощущаю себя утопающей, вцепившейся непонятно во что, – но у тебя ведь останутся еще Эвер на какое-то время и патриции, особенно кир Мористеос… – Удивительно, как теперь сложно выталкивать слова из горла, но я должна, должна показать, что я в порядке и вовсе не в шаге от предательских слез. – Кир Мористеос всегда мне нравился, почти уверена, что отец назначил его одним из преемников, он вообще славный и…
– Человечица. – Мотнувшийся хвост резко прикрывает мне рот. Взгляд Скорфуса обжигает чем угодно, но не весельем. – Замолчи. И выключи этот ужас в глазах. Пожалуйста.
Он дергает ухом. Послушно не продолжаю; вздохнув, убираю руку, но мы так и лежим лицом к лицу, смотря друг на друга. Что-то не так. К моей шее, ушам, щекам опять приливает краска – я ведь только сейчас понимаю, как все звучало и что Скорфус может чувствовать. Я так пекусь об Эвере, который вообще-то, может, даже и выдохнет немного после моей смерти… ну, та его ожесточенная часть, которая все еще считает такой исход справедливым. А что почувствует Скорфус, у которого нет ожесточенной части? Который был рядом все эти четыре года, который помогает мне сверх всякой меры, с которым у нас планировалось общее будущее?
– А хочешь… – и кто тянет меня за язык, но несколько безумных мгновений это кажется очень хорошей идеей, – я оставлю указ, по которому власть перейдет к тебе, хотя бы соправительство? – Мысль пьянит простотой, прозрачностью, соблазном сбросить хоть один груз и, возможно, спасти папу. Я подаюсь ближе, пристально следя за его непроницаемой мордой. – Ну… почему бы нет? У тебя есть мозги, а боги вообще-то нигде не прописали, что только люди…
Не удается закончить: на этот раз хвост быстро бьет меня по щеке, легонько, но болезненно, – и я послушно смолкаю, поняв смысл этого удара. И устыдившись еще больше. Я… я что…