Орфо отчетливо скрипит зубами, и Рикус сжимает губы, так и не сказав «мамы». Ардон смеривает его напряженным взглядом, отстраняется и садится на лавку.
– Может, заберешь как еще один трофей? – вдруг спрашивает Орфо, смотря на Клио, и теперь уже мы с Рикусом и Ардоном опасливо переглядываемся: чувствуем в этом голосе почти яд. О чем они? Но Клио, судя по лицу, поняла.
– Да нет, что ты! – пугается она и внезапно краснеет. – Не волнуйся, пожалуйста…
– А я бы волновался, – тихо возражает Скорфус, садясь на столе. Он будто проснулся и сжалился над всеми нами, не способными ничего сообразить без него. Голос звучит устало и серьезно: – Все верно, орхидеи не ходят. И нам уже достаточно неприятностей.
– Давайте тогда сжигать все, с чем происходят странности? – фыркает Рикус. – Ту мертвую птицу, про которую кто-то из вас говорил. Когтистую перчатку, которой ударили короля. Нас, выпавших из окна, и само окно. Того целериона, который…
Не хватало только обсуждать еще и случившееся ночью, отсекая от себя последних действительно взрослых людей, на которых мы можем положиться. То, что сегодня Илфокион снял с себя обязанности и, по словам подчиненных, обратился к медикам, уже говорит о его ответственном отношении к своему… припадку? Я кидаю на Рикуса предостерегающий взгляд, и он дергает плечом, но смолкает. От движения за расстегнутым воротом мелькает монета.
– Птицу сожгли, если тебе интересно, – сообщает Скорфус. Он бредет по столу в поисках кувшина со сливками и, найдя его, явно собирается все же пообедать. – Остальное можем…
– И после встречи с ней ты заболел, – тихо напоминает вдруг Орфо, снова посмотрев на него… с мольбой? с обидой? Будто пытаясь донести что-то, чего нельзя слышать остальным. Или, наоборот, это «что-то» выпытать. Ее взгляд сложно описать, но Скорфус явно понимает что-то еще, что-то несказанное, и, замерев с наполовину опущенной в кувшин мордой, сухо бросает:
– Нет. Это не связано.
– Да откуда тебе знать? – Тут она повышает голос, а потом, спохватившись, виновато трет лоб. – Хотя, наверное…
Похоже, она не находит себе места. А ведь выдержка еще не изменяла ей с этим котом, все их общение сводилось к остротам и подначкам, к «У меня прекрасное настроение, и я непобедима». – «Нет, мое настроение еще лучше, а я еще непобедимее». Но и Скорфус – тут Рикус прав – не был таким… скрытным? угрюмым? Сейчас он все так же бесцветно огрызается:
– Наверное. Я знаю, от чего я болею, а от чего нет. – После чего утыкает морду в кувшин и, лакая демонстративно громко, выпадает из разговора.
Да и мы уныло молчим, рассаживаемся чуть дальше друг от друга – и от орхидеи. Ближе всего она теперь ко мне: ее мшистое убежище пронизывают солнечные лучи, на стекле выступают искристые капли воды. Она кажется обычной вещицей из-за океана. Так ли важно, кому она принадлежала восемь лет назад? Но я вспоминаю, какой бледной и испуганной застал Орфо в спальне, и сомневаюсь. Дар волшебницы позволяет чувствовать и чужое, злое волшебство. А еще… кроме волшебства можно надумать – точнее, нельзя упускать – многое другое.
– Давай подумаем, – заговариваю я, боясь, что безнадежное молчание затянется. Встречаюсь взглядом с Орфо, и продолжить оказывается не так просто, ведь я ее не успокою. – Посмотрим на все чуть иначе. Если в появлении цветка есть злой умысел, если оно действительно связано с… – рассеянно смотрю на Клио, потом на Скорфуса, – прочими бедами замка, если за всеми ними стоит кто-то один, он ведь сейчас совершил довольно нестрашный поступок. Нет?
– Нестрашный, – фыркает Орфо и трет глаза, а потом сердито устремляет их на флорариум. – Да я чуть не поседела. И говорю же, вытащить эту орхидею из папиного кабинета…
– Хорошо, – мягко обрываю я, видя, что она вот-вот снова закипит. – Все выглядит не очень. Но как минимум все живы. – Ардон, похоже догадавшийся, к чему я веду, кивает. – Так вот, я бы воспринимал это как некое… сообщение? Послание? – Орфо хмурится, но я настаиваю. – Каким оно могло бы быть?
– Да какая… – начинает она все так же раздраженно и устало, но, внимательнее глянув в мои глаза, вздыхает. – Не знаю. «Я до тебя доберусь, для меня нет запертых дверей»?
– А может, «Не прячься от прошлого, оно не исчезнет»? – слишком проницательно предполагает Клио, и Орфо эта мысль по понятным причинам не нравится.
– О, поверь, я все помню, – цедит сквозь зубы она, потирая теперь слабую горбинку на носу. – И какой смысл папиному врагу, если это он, учить меня жизни?
– Это может быть еще: «Вашему роду не отмыться от грехов», – тихо говорит Ардон, и мы с Клио одновременно вздрагиваем. Он пожимает плечами. – А что? Если речь действительно о врагах королевской семьи, мотивы у этих врагов, безусловно, политические.
– Осторожнее, хаби, – мрачно встревает Рикус. Он усмехается, но даже ему явно не по себе. – Сейчас додумаешься до того, что больше всего мотивов делать гадости все-таки у нас, у обиженных физальцев. Других-то грехов у королевы Валато нет.
– Нет? – Орфо удивленно морщится. – Боги… слушай, вообще-то, она как минимум повредила голову моему брату, а как максимум расправилась с огромным количеством внутренних врагов из разных сословий. У большинства протестующих, например, была родня.
– Твой брат мертв. – Наверное, все мы чувствуем эмоцию, с которой Ардон произносит эти слова, и ловим его осторожный, но веский взгляд в сторону Клио. – При чем тут он?
– При том, что я, – Орфо произносит это с нажимом, а Клио быстро треплет по плечу, – устала все сводить к войне и валить на маму. Если честно. – Голос ее все жестче. – Мамы нет. Есть я. Только время поможет мне что-то здесь исправить, если, конечно, я выживу, но мне так…
– Нам тоже, – быстро уверяет Клио. Она кусает ноготь, а потом зачем-то повторяет, с трудом скрывая панику: – Это не мы. Это все не мы! Правда!
Парни озадаченно переглядываются, но не находят ничего лучше, чем кивнуть.
– Знаю. – Орфо грустно кивает, двигает флорариум еще подальше и демонстративно заменяет его миской с салатом. – Ладно. Что вы сидите? Налетайте, хватит унывать.
Они начинают есть, но без привычного аппетита: Рикус вяло ковыряет жареного осьминога, Ардон просто жует хлеб, смачивая его в оливковом масле, Клио щиплет виноград. Орфо, пересевшая рядом со мной, пьет медовую воду. Боюсь, как бы она не потеряла аппетит до… …до момента, когда все так или иначе кончится? Это плохой вариант.
– Ты же знаешь, что ритуальный змеиный яд не пьют натощак? – двигая к ней малину и сыр, тихо спрашиваю я. Остальные поднимают головы.
– Я пью его лишь завтра, – равнодушно говорит она. – Запихну что-нибудь в себя.
– Слушай, – снова подает голос Рикус. Он задает вопрос осторожно, но настойчиво: – Да что ты все-таки так разволновалась? Точно ли надо проводить параллели? Уверен, рано или поздно какая-нибудь прислуга сама признается тебе, что принесла это растение…
– Хаби, – обрывает Клио. Она хмурит брови, внимательно наблюдая за Орфо, а потом не терпящим возражений тоном говорит уже ей: – Не бойся. Если это правда послание, если на коронации тебе что-то грозит… – за поддержкой она поворачивается к Ардону, – мы защитим.
Тут и Скорфус высовывает морду из кувшина, а Рикусу с Ардоном явно стоит труда сдержать улыбки. Похоже, они даже забыли, что между ними всеми что-то разладилось: Ардон мгновенно кивает, а Рикус еще и встает. Он обходит лавку, замирает за спиной у Орфо и явно собирается помассировать ей плечи, но передумывает, наткнувшись на мой взгляд. Делает невинные глаза. Я отвожу свои. Мне все равно, пусть воспринимает это как ревность. Ему не нужно знать, что не только я плохо отношусь к лишним прикосновениям чужих людей.
– Вообще, да, – говорит он поверх ее головы и все-таки позволяет себе улыбку. – Мы несомненно за всем присмотрим. Хотя у вас тут и так полно солдат, конечно.
– Спасибо, – глухо, но с искренним облегчением откликается Орфо. Ее пустой взгляд не отрывается от орхидеи. – Лишние глаза и оружие не помешают. Жаль, Клио, мы так и не позанимались с тобой…
– Надеюсь, успеем потом! – оживляется она, сцепляет ладошки. – Вот бы стать как ты!
– И еще, – подает голос Ардон. Он разламывает новый кусок хлеба и макает обе половинки в масло. – Послания посланиями… но не все они передаются, чтобы донести сведения. Некоторые нужны, наоборот, чтобы расстроить. Сбить с толку. Напугать.
– Кстати, да, я бы испугался, если бы вот он, – Рикус косится на Ардона, – загробным голосом заявил про «грехи». Тут невольно задумаешься, а правда ли на тебе их нет?
Орфо особенно глубоко вздыхает и, пока звенят в воздухе эти слова, смотрит на меня. Хмуро. Вопросительно. Словно бы беспомощно-сердито, как в детстве, когда пыталась посадить ландыши и не понимала, почему они поникли. «Что мне делать?» или «Что я делаю не так?». С трудом выдерживаю взгляд. Нет. Она спрашивает не об этом, и в том, о чем она сейчас подумала, я не советчик. Я умею дружить еще хуже, чем она; сказать то, что вертится на ее языке, – это подпустить почти чужих, по сути, ребят еще ближе, чем они оказались по воле судьбы. Я…
– Так что давай-ка ешь и готовься завтра блистать! – Рикус, ничего не замечая, плюхается на лавку, забирает у Ардона одну хлебную половинку и протягивает Орфо. – Хаби…
– Ты будешь очень хорошей королевой, мы уверены. – Клио кивает. – Ты даже сейчас вполне справляешься. Как будто уже ею стала.
– И по-моему, ты заслуживаешь этот трон, – вздыхает Ардон, потерев щетину на подбородке. – И вовсе не потому, что на тебе нет грехов, как на твоей матери, и ты раскаиваешься. Ты просто…
– Ардон. – По этой дрожи в голосе я сразу понимаю: Орфо все же сорвалась. Она не опускает глаз, но ногти впились в ладони, щеки посерели. Хлеб в руке Рикуса замирает. – И вы. – Она обводит взглядом и их, и Клио. – Вы не правы. На мне… есть грехи, и я очень плохо представляю, что ждет меня послезавтра, вообще выживу ли я. – Она вздыхает. – Простите, но вы вправе знать. Возможно, нашему… врагу, кем бы он ни был, и не придется стараться. Вот.