Будучи маленькой, в те несколько раз, когда я открыто выражала грусть или страх, папа тут же накидывался на меня с гневными, неприятными словами. Например: «Почему ты такая трусиха?» — когда я не захотела пойти на американские горки. Или: «Да какого дьявола ты так переживаешь из-за какой-то псины?» — когда умерла моя собака и я не могла перестать плакать. Так что я делала все возможное, чтобы скрывать свои чувства. Дошло до того, что у меня притупились вообще все эмоции. Тогда я не понимала, почему так. Я не связывала это с тем, как отец со мной обращался. Я просто ничего не чувствовала. А потом, окончив школу, я решила стать актрисой. Я хотела выражать чувства, пусть даже притворные. Я просто хотела хоть что-то чувствовать!
Рассказ Даниши о жизни с отцом-нарциссом — печальная констатация того, что случается, когда ребенка не учат распознавать, выражать и управлять своими чувствами. К счастью, актерская карьера навела ее на мысль, что ей стоит пройти терапию, и сейчас она учится присваивать и выражать свои чувства.
Как мы уже обсуждали, в нарциссических семьях потребности родителей перевешивают потребности детей. Конечно, эта динамика — полная противоположность отношений в здоровой семье. В нарциссической семье от детей ждут эмоциональной заботы о родителях и постоянной настройки на их чувства. Дети нарцисса не получают от родителя эмпатии, при этом от них ждут, что они будут проявлять эмпатию к родителю и облегчать его чувство неуверенности или уязвимости. Поскольку ребенок лишь в минимальной степени способен проявлять эмоциональную заботу о родителе — не только потому, что роли перевернуты с ног на голову, но и потому, что о самом ребенке до этого никто не заботился, — нездоровое требование стать «опекуном» для родителя заставляет ребенка считать, что он «ни на что не годен».
54-летняя Габриэла в детстве служила «эмоциональным опекуном» матери-нарцисса. Она настолько привыкла к этой роли, что даже не ставила ее под сомнение.
Я считала своей обязанностью успокаивать маму, когда у нее стресс или ей грустно. Я приходила домой из школы, а она сидела на диване, жутко подавленная и несчастная. Она обрушивала на меня негативные чувства: рассказывала, что не так с ее жизнью, что когда-то у нее были большие мечты, но все пошло не так, как она хотела. Конечно, она никогда не спрашивала, как я себя чувствую или что происходит в моей жизни. Тем не менее я пыталась ее подбодрить и спрашивала, чем могу ей помочь, но никак порадовать ее я не могла. Даже когда я повзрослела, у меня все равно осталось ощущение, что я обязана помогать ей почувствовать себя лучше. До недавнего времени я вообще не думала о своих чувствах и о том, что мне нужно. Я никогда не просила многого, потому что мама всегда была зациклена на себе.
Габриэла была настолько внимательна к настроению матери, ей настолько не хватало родительского признания и интереса к ее собственным чувствам, что она выросла, глубоко закапывая свои эмоции. К сожалению, лишь в зрелом возрасте она начала понимать, что попытки «стать матерью своей матери» подавили ее собственное эмоциональное развитие.
32-летний Эндрю рассказал мне, что рос в семье, где и мать, и отец были нарциссами и думали только о себе. Его и братьев и сестер учили «просто быть счастливыми», но их родители счастливы не были. Они постоянно гнались за фантазией «хорошо там, где нас нет», семья часто переезжала. Эндрю объяснил ситуацию:
Мы много переезжали, потому что родители гнались за каким-нибудь очередным приключением. В семье было четверо детей, и нам приходилось постоянно приспосабливаться к новым школам, домам, районам и друзьям. По-моему, им вообще не приходило в голову, что для нас это может быть тяжело. Мы смирялись с этим: а что еще нам было делать? Но я в детстве сменил тринадцать школ и, признаюсь, мало чему научился, потому что почти все мои силы уходили на адаптацию и приспособление. Если я жаловался, меня называли эгоистом, а потом читали лекции, почему я должен быть рад за них в каком-нибудь очередном прожекте. Иногда мне нужно было просто поговорить о том, как я себя чувствую, потому что все вокруг постоянно менялось. Но в моей семье такого не дозволялось. Мы все должны были притворяться счастливыми!
Что интересно, родители Эндрю называли его эгоистом, потому что он не был «рад за них». Похоже, их беспокоило только одно: чтобы дети копировали эмоциональное состояние родителей, а это не способствует здоровому эмоциональному развитию. Что касается обязательства детей быть счастливыми — это требование вполне соответствует распространенному явлению во многих нарциссических семьях: токсичной позитивности. Если все выглядит отлично и все ведут себя так, словно очень счастливы, нарцисс начинает лучше думать о себе. Родители могут сказать себе, что отлично справляются с воспитанием детей, и меньше бояться, что на самом деле что-то не так. Эта структура токсична, ведь, когда детям в нарциссической семье приходится притворяться счастливыми, хотя на самом деле они совсем не счастливы, они чувствуют, что ведут себя нечестно. А если они еще и прямо говорят, что несчастливы, как Эндрю, им приходится за это расплачиваться.
Не имея ни нормальных образцов для работы со своими чувствами, ни возможности восстановиться, ни понимающих родителей, повзрослевшие дети из нарциссических семей могут излишне резко реагировать на определенные ситуации: они пытаются защищаться, ощущают смятение, подавленность или вообще не понимают, что чувствуют. Некоторые взаимодействия с другими могут служить триггерами, напоминая о тех или иных ситуациях в детстве, с которыми они не могут справиться так, как им хотелось бы.
Рассмотрим несколько примеров триггерного эффекта.
45-летняя Беатрис рассказала, что в семье ее не научили, как правильно справляться с чувствами, вызванными тем или иным поведением родителей в ее адрес. До восстановления она начинала критиковать себя, когда общение с друзьями и другими людьми сбивало ее с толку или расстраивало. Срабатывал триггер: она вспоминала, как реагировала на диктаторское поведение отца-нарцисса, и каждый раз брала вину на себя.
Каждый раз, когда у меня возникали разногласия или споры с друзьями или кем-то из семьи, я по умолчанию считала, что не права, и брала на себя вину за все. До того как я начала работать над восстановлением, я на самом деле не знала, как должна себя чувствовать, когда подруга или парень недовольны мной, так что я сомневалась в себе и никогда за себя не заступалась. Я понимала, что не могла всегда быть виновата, но я была той самой женщиной, которая все время говорит «Извините, простите».
42-летний Майкл рассказал мне, что слишком легко доверяет чужому мнению. В ходе обсуждений мы пришли к выводу: такое поведение вызвано тем, что ему приходилось соглашаться с любыми словами или требованиями отца-нарцисса.
По большей части я вообще не понимаю, что думаю и чувствую, так что, когда я с кем-то разговариваю, он может легко переубедить меня или манипулировать мной, чтобы я согласился с любыми его словами. В нашей авторитарной семье иметь собственное мнение было нельзя.
Для 28-летней Анны триггером стал страх быть брошенной. Во время терапии она узнала, что этот страх порожден чувствами, пережитыми в детстве, когда ее воспитывала мать-нарцисс.
У меня есть близкая подруга, но у нее уже двое детей, а у меня детей нет. Мы много говорим по телефону и встречаемся, когда получается. Если рассуждать логически, то понятно, что если у тебя двое детей, то на друзей время найдется не всегда, но, когда она говорит, что у нее нет времени поболтать, у меня тут же возникает мощная гневная (и совершенно нелогичная) реакция. Пока я не пришла на терапию и не поняла это, у меня бывали случаи неадекватного поведения. Этого никто не видел, но, когда моя подруга не могла со мной поговорить, а мне это было очень нужно, я могла буквально взять и смахнуть все со столика в ванной. Я знала, что такое поведение безумно, но тогда еще не понимала, как нормально справляться с чувствами. Мой муж лишь качал головой, не веря своим глазам, а я чувствовала себя полной идиоткой. Вела себя как маленький ребенок.
Подруга служила для Анны триггером знакомого детского чувства эмоциональной брошенности. На терапии она узнала, что нужно сначала проработать травму от общения с матерью-нарциссом, чтобы научиться справляться с подобными триггерами более рационально.
48-летний Джордан испытывает трудности с любовными отношениями, потому что, как мы узнали на его терапии, иногда партнер напоминает ему мать-нарцисса. Вместо того чтобы понять, что у него сработал триггер и он еще не умеет справляться с этими чувствами, он уходит в глухую оборону.
Когда партнерша пытается сказать мне, что я ее расстроил, я тут же начинаю винить во всем ее. Я закатываю глаза, говорю очень снисходительным тоном и перекладываю вину. Я знаю, что это плохо, но не понимаю, что со мной происходит. Я просто огорчаюсь, а потом срабатывает автоматическая реакция.
55-летняя Симона в детстве всегда чувствовала себя одинокой. Она была единственным ребенком двух родителей-нарциссов, которые почти не обращали на нее внимания. Основными чувствами для нее в детстве стали одиночество и грусть, но она так и не научилась с ними справляться. Теперь же, когда Симона повзрослела, у нее срабатывает триггер, если друзья или коллеги не оправдывают ее ожиданий.
Когда кто-то отказывает мне в чем-то — хоть в отношениях, хоть на работе, — я снова превращаюсь в грустную маленькую девочку и хочу расплакаться. Я веду себя как ребенок, которому не дали то, что он просит. Появляется грустное чувство, что на меня всем наплев