– Упрямые вы, как ослы, – невежливо заметил Жора. – Тогда уходите хоть в горы. Не ждите, когда немцы Туапсе ваш с землей сровняют.
И Степка в первый раз услышал название селения:
– Пасека. Недалеко это… По Сочинскому шоссе – до Краянска. А там километров шесть в горы. Приятель мой Чугунков из тех мест. Родители его и по сегодня на Пасеке живут.
Сидели долго. А когда стали собираться спать, дождь застучал по столу и по листьям.
К тете Ляле нужно было бежать через улицу и немного вверх по темной ослизлой глине, перепрыгивая через канавы, корявые, как осколки, и еще тащить на себе подушку и одеяло, к которым приставал дождь, что-то нашептывая. Вода спешила по земле, траве, по веткам, и небо опускалось грязное, а не синее, как в звездную ночь. Степка слышал за своей спиной шлепки шагов Ванды и Жоры, а может, и Любаши, но Ванды точно, потому что они много раз играли в ловитки, и он знал, как бегает Ванда и как дышит; но дождь шумел споро, и перекричать его могли только шаги, и Степка чувствовал, что Ванда бежит за ним шаг в шаг.
…Все стали укладываться спать, только Любаша и Жора еще долго разговаривали вполголоса…
– Нужно жить одним днем. – Может, Жора и не верил в сказанное, но сейчас ему так было выгодно.
– Это из области сказок, – возразила Любаша.
– Почему?
– Жить одним днем – значит жить только настоящим. Но ведь настоящее – мгновение. Разве тебе не радостно мечтать о будущем или вспоминать прошлое?
– Мне радостно, когда ты со мной.
– А мне нет, – ответила Любаша тихо, без всякого сожаления.
– Нет, неправда. Это у тебя с перепугу. Испугалась, когда поняла, что в доме кто-то шныряет. Бывает… Ты же здоровая, нормальная…
Жора, кажется, не находил слов.
– На луну не вою… – Любаша вздохнула.
– Сверни папиросу. Еще не привык…
Они молчали совсем немного; Жора доставал кисет, газету. Потом он сказал:
– Я не об этом… Думаешь, я не понимаю. Думаешь, не способен на высокие темы колеса наматывать? Пойми же: дорога не та, рейс не подходящий. Пули свистят, бомбы падают. Убивают.
– Значит, можно обойтись без хороших чувств, без любви? Война не спишет?..
– Твоя мама не падала, когда тобой ходила?
– Я рассуждаю как ненормальная? – с иронией спросила Любаша.
Ее забавлял этот парень, глядевший на жизнь из-за своей шоферской баранки. Она догадывалась, что Жора привык к легкому успеху и едва ли был способен увидеть в девушке что-нибудь, кроме внешности.
– Тормоза у тебя прихватывают, – ответил Жора.
– Это хорошо или плохо?
– Неудобно в движении, – пояснил Жора и чиркнул зажигалкой.
При неверном свете огонька было видно, что Любаша сидит возле пианино на вертящемся табурете, а Жора – на крышке пианино, словно на садовой скамейке.
– Нужно открыть дверь на террасу, – сказала Любаша, – чтобы уходил дым.
– Лучше выйдем, – предложил Жора.
Она ничего не ответила – наверное, покачала головой.
Он встал, прошел в другую комнату. И дождь застучал дружнее, и потянуло свежестью: Жора распахнул дверь. Вернулся. Сапоги, подбитые железными подковками, цокали об пол, и дождь не мог заглушить их. Самокрутка плыла в темноте, как огонек ночного самолета.
– Я вот о чем… – сказал он и замолчал. Может, поудобнее устраивался на пианино. – Сейчас не время разворачиваться насчет больших материй. Твои сверстницы, между прочим, шинельки носят и пилоточки. Воюют. Предположим, не слишком шибко, на первой скорости. Но все равно, не щадят своих молодых жизней и красивой внешности… Ясно?
– Даже очень.
– Вот так… А если баранку в сторону философии крутнуть, то любовь, она не левый пассажир, она не просит: подвези, братец. А лезет нахально, как начальство. И захлопывает дверцу…
Он крепко затянулся, так, что комната озарилась. И выдавил:
– Я тебя сразу полюбил.
– А я нет, – сказала Любаша.
– Что ж так? Сердцем не созрела или другой есть?
– Другой.
Долго молчал шофер Жора. Только затягивался часто. И цигарка светилась, как на ветру.
– Такое, значит, дело. – Он встал и заговорил решительно, почти грозно: – Только я задний ход давать не собираюсь. Учти. А пока… Я здесь, на полу лягу. И сапоги сниму.
– Ложись со Степаном. Вам будет не тесно.
– Хочу на полу, – упрямо повторил Жора.
– Твоя воля. Спокойной ночи.
Заскрипела кровать. Любаша сказала:
– Подвинься, Ванда.
Утром, когда все еще спали, кто-то постучал в окно. Нина Андреевна пошла на террасу. И оттуда послышались восклицания, вздохи. Степка решил, что ночью случилось какое-то несчастье, раз мать так расстроилась, и побежал за ней.
Стекла глядели влажные. А солнце светило яркое. И казалось, что стекла плавятся от солнца – до того хорошо было утро.
На пороге мать обнималась с Софьей Петровной. Нюра стояла рядом: в белой косыночке, завязанной узлом под подбородком, и в свежем, непримятом платье синего цвета с белыми горошинами.
– Теперь мы к вам приехали ховаться, – сказала Нюра.
Степка не знал, что ответить. Он смотрел на небо за ее спиной, голубое, как краска, на желтую гору, над которой кружился ястреб.
Нюра сказала:
– Наш дом разбомбили.
– Наш тоже.
– Мы видели. Отец в саду сидит на чемоданах, возле кроватей ваших.
– Проходи… Сейчас разбудим Любашу.
Любаша просыпалась трудно. Но, проснувшись, зацеловала Нюру, словно они были бог весть какими подругами.
Нина Андреевна рассказывала:
– Ночью дождь загнал в чужой дом, Софа. Остались без крыши, как погорельцы.
– Хоть живы, хоть живы…
– Ой, конечно! – Лицо у матери было постаревшее.
– А мы стоим посреди двора вашего, на дом разбитый смотрим, на могилку свежую… И волосы дыбом поднимаются. Неужто все и погибли?.. Спасибо, старичок сосед говорит: «Они через улицу в брошенном доме ночуют».
Конечно, это Красинин. Не спится, вдруг совесть мучает?
Дядя Володя улыбался приветливо и хитровато, будто говорил про себя: «Вот и снова встретились. Мы вас принимали, теперь вы нас…»
Он был одет в хороший костюм из коверкота цвета высушенного табака. А голова была прикрыта тюбетейкой: черной, с рисунком из красных и серебряных ниток. Он сидел на сетке кровати, а когда встал, то Степка понял, что дядя Володя уже не может стоять прямо, его тянет к земле, словно надломленную ветку.
Несильным голосом, хотя и со смешинкой, он приветливо сказал:
– Утро светлое, беглецы! Что ж получается? Приходите в гости, когда нас дома нет?
– Пословица нуждается в поправке, – возразила Любаша. – Приходите в гости, когда у нас дома нет.
– Да… – протянул дядя Володя. – Кто мог подумать?!
– А почему все так лихо получается? – Старик Красинин стоял возле забора и смотрел в сад.
«Все-таки бессовестная личность, – подумала Любаша. – К суду бы его привлечь за воровство. И расстрелять по законам военного времени. А он стоит и разглагольствует как лектор».
– Все потому, что немец самолеты создавал, а мы что… Куда смотрели? Вот и получилось… Да-а-а…
– Ты, папаша, свой брехливый мотор заглуши, а то я ненароком могу его запломбировать, – сказал шофер Жора, который был небритый, заспанный и вид имел угрожающий.
Старик Красинин не смутился, не возразил и даже не посмотрел косо. Повернулся спиной и степенно удалился.
– Вот что, хозяева, – громко сказал Жора. – Спасибо вам за гостеприимство, за ночлег. Извините, если что не так было. Человек не машина. Машины и то переворачиваются. Словом, до свиданья! Мне пора. Только на вашем месте я бы не стал с детьми ждать, пока на кузов бомбы свалятся. А пересидел бы это дело в горах. Запомните: Пасека, семья Чугунковых. Бывайте здоровы!
– Wer ist das?[7] – резко спросил Локтев. И сам удивился своей находчивости.
– Das ist…
Тра-та-та!.. – оборвал ответ немца автомат Чугункова.
Очередь была короткой. Но сразу запахло порохом и разогретым металлом. Небо чуть накренилось, и горы поползли в сторону. Локтев упал на бок. Крикнул:
– Взвод к бою!
Стреляли беспорядочно. С испугу. И те и другие…
Чугунков подсказал:
– Командир, давай подаваться влево. Иначе застрянем мы до рассвета. Тогда уже высоты Сивой нам не видать…
– Как они здесь очутились? – сдерживая дрожь, спросил Локтев.
– Может, поиск. А может, группа… Тоже на какую высоту нацелилась. Хрен их разберет!
– Так им недолго в тыл полка выйти.
– Здесь горы. Здесь всего остерегаться нужно. Выстрелы со стороны немцев отдалялись и затихали. Было похоже, что враг уходит.
Разведка не подвела. Высота Сивая и в самом деле сказалась нейтральной. В два часа три минуты Локтев по радиостанции моряков послал Журавлеву кодированную радиограмму: «Приказ выполнен».
Командир корректировщиков, совсем еще мальчишка, держался по-флотски, с апломбом.
– Вот что, взводный, – сказал он, – дай мне человека три. Пусть помогут окопаться. А сам займи круговую оборону. И прикажи людям замаскироваться так, чтобы высота, как и прежде, выглядела пустынной. Учти, если немцы засекут нас, будет шторм в девять баллов.
– Все понял, сделаю, – согласился покладистый Локтев.
– Ну и добре. Бывай здоров. – Командир корректировщиков повернулся к своему радисту и сказал: – Отстукивай: «Краб, Краб. Я – Рысь… Мое место – квадрат…»
А Локтев спешил вниз. Ему, уже немолодому человеку, было трудно идти вот так, в темноте, по крутому склону горы, в мокрой, тяжелой шинели, с автоматом, противогазом и двумя запасными дисками.
Ставя задачу командирам отделений, он дышал часто и шумно. И слова у него получались с хрипотцой, а фразы – короткими.
– Главное – замаскироваться и окопаться… Окопаться поглубже… Надежнее. Нам предстоит бой… Надо окопаться.
– Ни черта здесь не окопаешься, – сказал Чугунков.
– Вы не командир. Вас не спрашивают, – рассерженно возразил Локтев.