По цепи – беспроволочному телеграфу – пришло сообщение: противник в составе усиленного взвода атакует северо-восточный склон высоты.
«Надо спешить туда, – подумал Локтев. – Кажется, меня убьют. Вот только поднимусь и спрыгну в расщелину. Тогда Чугунков найдет мое тело, если, разумеется, вернется целым и невредимым. Нет, Чугункова не убьют. Это у него на лице написано. У снаряда и у пули понимание есть, что им можно, что нельзя. Есть ли? В народе говорят: смерть слепа… А может, остаться здесь? Ну какая от меня помощь там, на северо-восточном склоне? Из автомата стреляю хуже некуда. Нет. Не пойду».
И он встал не таясь. Равнодушно спрыгнул в расщелину. Вышел на склон. И, будто во сне, пренебрегая всеми правилами военной маскировки, размеренным шагом, сутулясь, пошел на северо-восток. Может, вокруг него свистели пули, может, нет, Локтев не знал, потому что не замечал ничего.
И бойцы взвода, увидев своего командира, спокойно шагающего вдоль позиции на виду у противника, не просто подивились его смелости, но и заразились ею. И каждый стал силен, как дюжина. И противник вновь отступил с большими для себя потерями…
Локтев сидел, прислонившись спиной к теплому шершавому камню, и видел над собой бесцветное солнечное небо и твердь горы, уходившей ввысь стремительно и круто.
Чугунков говорил:
– Там полный разгром. Они расквасили всю вершину – лейтенанта и матроса – подчистую. Радист ранен в бедро. Перевязал как мог.
– Рация?
– Была цела. Он с морским штабом связь держит.
– Потому немцы и бьют.
– Да, – удивленно согласился Чугунков. – Как я сразу не сообразил.
– Радиопеленг.
– Ему надо прекратить передачи, – сказал Чугунков. – Может, фрицы тогда отстанут.
«Надо связаться с майором Журавлевым, – подумал Локтев. – Надо просить помощь и боеприпасы. Отобьем одну атаку, самое большее – две… А что дальше?»
– Вы побудете здесь за меня, – сказал Чугункову.
– Это не по уставу. У вас есть помкомзвода.
– Убит.
– Остались командиры отделений.
– Я назначаю вас своим заместителем.
– Это не по уставу, – повторил Чугунков.
– Возможно. Но… приказ начальника не обсуждают.
Чугунков кивнул: ясно, не обсуждают. Предупредил:
– Будьте осторожны.
Радист стонал в неглубоком окопчике, вырытом за огромным морщинистым камнем. Камень центровал вершину. Однако немецкие минометчики не отличались меткостью. И не могли попасть именно в центр. Вот почему рация уцелела. А радист был только ранен, в то время как товарищи его погибли. Они лежали метрах в трех от радиста, чуть присыпанные землей.
Локтев попросил:
– Свяжитесь, пожалуйста, со штабом моего полка.
– Вам радиограмма от майора Журавлева, – сказал радист и протянул блокнот, где нетвердым крупным почерком было написано: «Держаться до последнего. Высоту не сдавать. Обеспечу поддержку в течение часа».
– Когда принята радиограмма?
Радист вынул карманные часы:
– Двенадцать минут назад. – Лицо у радиста было молодое, страшно бледное, с тонким, заостренным носом.
Глазок на рации вдруг беспокойно замигал. Локтев услышал прерывистый писк морзянки. Радист сказал:
– Это мои.
Морщась от боли, принялся записывать знаки.
– Что они говорят? – спросил Локтев.
– Требуют корректировки… У вас нет воды? – Радист облизывал сухие, сморщенные губы.
Локтев отстегнул фляжку.
Радист припал к ней не жадно, а как-то почтительно. Возможно, от слабости. Напившись, произнес с тоской:
– Нам бы хоть одного артиллериста!
И у Локтева вдруг тоже пересохло в горле, и пальцы напряглись, как закостенелые. Спросил хрипло:
– Карта есть?
Радист кивнул:
– В планшете лейтенанта.
«Это не просто совпадение – это судьба, – билось в мозгу. – Это закон высшей справедливости, пославший меня сюда в этот день, в этот час. Такие примеры можно найти в истории, если листать архивы внимательно и трудолюбиво. Внимательно и трудолюбиво…»
– Передавайте: «Квадрат А-21. Вижу скопление пехоты и автомашин противника до батальона…»
Зашипела мина.
– Ложитесь, младший лейтенант! – через силу выкрикнул радист.
Локтев припал к земле. Немного поздновато. Осколок раздробил ему правую ключицу. Но боль архивариус почувствовал лишь тогда, когда попытался поднять бинокль. Стало жарко. И пот выступил на лице и на ладонях.
– Там плохо, – сказал артиллерист. – Там совсем проклятое место.
– Вы правы. – Локтеву показалось, будто он крикнул.
Но радист не расслышал его слабого голоса. Спросил:
– Вы что-то сказали?
В это время три взрыва ахнуло в квадрате А-21. Перелет.
– Передавайте, – напрягался Локтев. – Влево сто, ближе триста…
……………………………………………………
– Так, так… Дальше пятьдесят.
……………………………………………………
– Хорошо. Цель накрыта…
С вершины до подножия Чугунков нес Локтева на руках, как малого ребенка. Санитар, принявший младшего лейтенанта на носилки, увидев изуродованное плечо, сказал тоном знатока:
– Этот уже отвоевался.
– Ну и что? – сердито возразил Чугунков. – У человека специальность есть. От него и в тылу польза будет. Тыл нынче кует победу. Слышал про это?
– Слыша-ал… – протянул санитар.
Мимо солдаты катили пулеметы, несли боеприпасы. Майор Журавлев послал на высоту усиленную стрелковую роту.
Полк несколько изменил дислокацию, и Сивая приобрела важное тактическое значение.
Глава седьмая
Командный пункт словно кибитка кочевника: сегодня в одном месте, завтра в другом. И опять мелькают лопаты и рыжие гимнастерки темнеют на спине и под мышками. И солдаты, жадно припадая к фляжкам, матерят каменистый кавказский грунт, удивляясь между тем, как на такой нещедрой земле могли вымахать в вышину дивные, прямо-таки роскошные деревья.
Ребята с катушками на горбу обеспечивают связь между батальонами. А Ваня Иноземцев, адъютант майора Журавлева, хлопочет над ящиками и мешками, думая лишь о том, как бы поуютнее обставить новое жилье, вовремя накормить командира, подшить свежий подворотничок… У Вани свои дела.
А вот у радистки Гали в полку дел больше нет. Гонцов выполнил обещание, и сегодня поступило предписание направить рядовую Г. Приходько в распоряжение штаба дивизии. Новый радист приехал утром на низком, побитом осколками «пикапе». Этой же машиной должна была уехать Галя. Но она не стала задерживать торопившегося пожилого вольнонаемного шофера, которого почему-то настораживало фронтовое затишье, и сказала, что доберется в штаб дивизии сама.
Она умылась в речке холодной водой, села на большой гладкий камень, подкрасила губы и ресницы. Маленькое зеркальце в клеенчатом, словно записная книжка, переплете слегка дрожало у нее на ладони. Галя расслабила руку. Положила ее на колени, обтянутые зеленой юбкой. Посидела так несколько секунд. Потом опять подняла руку: зеркальце дрожало по-прежнему.
– Это от недосыпания.
Услышав его голос, она не вскочила – ноги не повиновались ей. В зеркальце, которое теперь ходило ходуном, он отразился во весь рост, и она могла видеть его не поворачиваясь.
– Иноземцев сбился с ног, разыскивая вас, – сказал майор Журавлев и, ступив на плоский с выдолбиной камень, остановился за ее спиной. – Думал, вы уехали не доложив.
– Я никогда не нарушала уставов. – Галя закрыла зеркальце и спрятала его в полевую сумку.
– Правильно. Не люблю бойцов, которые нарушают уставы.
Она сказала, глядя в воду, подернутую вялой рябью:
– Ловлю на слове. Значит, вы любите меня…
Он смутился, но не сильно. Щеки его чуть зарозовели. И ресницы задрожали, словно от напряжения. Но о своей командирской должности он не забыл:
– Я люблю всех бойцов своей части, честно выполняющих долг перед Родиной.
– Браво! – сказала Галя. – Подайте мне руку.
Ему пришлось идти по камням. Сапоги у него были начищены и щедро блестели. Маленькая рыбка выскользнула из-под камней и, вильнув хвостом, пошла вглубь. Галя следила за рыбкой до тех пор, пока Журавлев не заслонил собой и рыбку, и воду, и небо. Пальцы у него были прокуренные, с крупными ногтями. Встав, Галя оказалась с ним лицом к лицу. Для поцелуя нужно было лишь чуть податься вперед. Но он стоял, словно из бронзы, тяжелый, неподвижный.
– Товарищ майор, разрешите доложить… – съехидничала она.
Видимо, он начисто был лишен чувства юмора. Или прикидывался таким человеком. Только сказал:
– Не здесь.
И ей стало так плохо и так тоскливо, что захотелось броситься ниц и зарыдать по-бабьи, взахлеб. А если он станет успокаивать, наговорить ему такого, чтобы помнил всю жизнь.
Он сделал шаг назад, попал ногой в воду, сморщился и пошел рядом.
– Я хотел вас просить об одной услуге, Галя. В дивизии вы обязательно увидите полковника Гонцова. Напомните, я очень прошу, чтобы мне подбросили артиллерии.
– Хоть я боец и неопытный, в командирах не хожу… Но, думается, о таких вещах нужно докладывать официально.
Она достигла цели, он немножко разозлился:
– Официально они все мне дали. А теперь пусть помогут по дружбе. Полк мой на танкоопасном направлении. Вы понимаете?
– Представьте себе.
Оброненные деревьями листья были еще влажными от утренней росы и не шуршали под ногами, но идти по ним было легко и мягко. Запряженные в передки кони переминались с ноги на ногу тут же возле кустов и тихо ржали.
Она сказала:
– Я заметила, что вы не получаете писем. Разве у вас нет родных, нет жены, нет невесты?
– Моя автобиография в личном деле. – Он смотрел себе под ноги.
– Я ухожу. Мы едва ли больше встретимся. И клянусь, я никогда не напомню о себе и постараюсь забыть вас.
– Не забудьте передать мою просьбу Гонцову.
– Обещаю… – Их взгляды встретились. И она спросила напрямик: – Вы когда-нибудь любили?
Он опять не опустил глаза, задумался:
– Это сложно все… Да и не время и не место говорить про любовь. Но и в другом месте, и в другое время я бы не смог объяснить вам… Все люди разные. Каждому – свое… И если кому-то не хочется спать, он не уснет.