Однако Иноземцев еще не мог простить Журавлеву того непонятного, сомнительного слова. И не был склонен соглашаться с командиром:
– Воевать лишь живой человек способен. А живому солнце светит даже и на фронте…
Несколько дней спустя Ивана Иноземцева захотел увидеть командующий Туапсинским оборонительным районом контр-адмирал Жуков. Ваня почистил и разгладил шинель, потому что в скатке она мялась и после надевать ее было неприятно.
В шинели, с вещевым мешком за плечами и винтовкой в руке Иван степенно простился с радисткой Тамарой, с майором Журавлевым.
– Может, еще вернешься, Ваня, – сказала радистка.
– Как знать. Уж если командующий вызывает, непременно быть новому месту службы.
По дороге, в телеге, которая везла в Георгиевское почту, Иноземцев только и думал о том, что ждет его впереди. Он догадывался: высокое начальство интересуется человеком, не убоявшимся немецких танков, проявившим в трудных условиях боя хорошие организаторские способности.
«Если меня повысят в чине, – рассуждал Иван, – то какое же дадут звание? Высокое – едва ли. Но командирское вполне. Майора положить могут. Вдруг скажут: «Иноземцев, возьмите под свое начало взвод или роту»? Как быть? Соглашаться или нет? Допустим, приму. А силенок не хватит. Откажусь – подумают, струсил. Нет. Я лучше по-честному. Я скажу: «Товарищ начальник, способности имею по снабженческой части, не из трусости на тыл прошусь, а пользы ради…»
В Георгиевском Иван представился худощавому рыженькому капитану. Капитан был молодой и смотрел на Ивана недоверчиво. Он даже обошел вокруг него, словно цыган вокруг лошади, тем самым изумив и малость напугав Ивана. Потом извинительным голосом попросил:
– Красноармейскую книжечку, пожалуйста.
Близоруко щурясь, капитан перелистал документ и, вернув Ивану, бойко сказал:
– Все в полном порядке, рядовой Иноземцев. Вам к адмиралу Жукову.
Он скрылся в соседнем кабинете, прикрыв дверь неплотно. Иван слышал, как капитан произнес:
– Гавриил Васильевич, прибыл герой-артиллерист…
После слов «герой-артиллерист» Иноземцев не слышал больше ничего. Он почувствовал вдруг духоту. И яркость. Она бегала по стенам желтыми зайчиками, только огромными, как тигры. Скамейка, широкая, темная, раскачивалась, словно плот, и садиться на нее было опасно.
Рыженький капитан высунулся из-за двери:
– Вы чего сели? Проходите!
В тесном кабинете стоял письменный стол. И адмирал с загорелым суровым лицом склонился над телефоном. Громко говорил:
– Если в течение тридцати минут боеприпасы не подвезут, докладывайте немедленно… Да. Правильно. Мы выезжаем через четверть часа.
Положив трубку, Жуков выпрямился. Посмотрел на Ивана. Сказал:
– Это вы? – Широко улыбнулся. И признался: – Никогда бы не подумал… Читая боевые донесения, представлял…
В этот момент до сознания Ивана дошло, что разговаривают именно с ним. И, вспомнив положение устава, он громко и быстро доложил:
– Товарищ адмирал, рядовой Иноземцев по вашему приказанию явился.
Но тут же на память пришли слова майора Журавлева, что является только черт во сне. И он хотел поправиться, но позабыл, какое слово нужно произнести. И только беззвучно открывал рот, точно рыба, выброшенная на берег.
Жуков вышел из-за стола, пожал Иноземцеву руку. Спросил:
– Чем занимались в мирное время?
– Торговал, товарищ адмирал… То есть, виноват, по части снабжения.
– На какой должности служите?
– Состою при командире полка.
– Желаете учиться на курсах лейтенантов?
– Долго? – осторожно спросил Иван.
– Три месяца.
– А экзамены сдавать надо?
– Конечно.
– Нет, товарищ адмирал, не желаю.
Рыженький капитан, стоявший за спиной Жукова, хмурился и вертел головой, делая Иноземцеву какие-то знаки. Иван лишь понял одно, что отвечает неправильно, что не такого ответа ждал от него командующий Туапсинским оборонительным районом. И тогда, спасая положение, Иван решил не скромничать и гордо заявил:
– Желаю бить немецко-фашистских разбойников! Бить до последнего.
– Это хорошо, – ответил адмирал тихо и серьезно. Но улыбки на его лице больше не было. Спросил: – У вас есть какие-нибудь просьбы?
– Так точно! – выкрикнул Иноземцев. И неожиданно для самого себя произнес: – Направьте меня в разведчики.
– Хорошо, – сказал Жуков. – Я сообщу об этом командиру вашего полка.
Он вернулся к письменному столу. Раскрыл толстую кожаную папку. Достал из нее картонную красную коробку, орденскую книжку. Торжественно и строго произнес:
– Рядовой Иноземцев, я рад сообщить вам, что Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и отвагу в боях с немецкими захватчиками вы удостоены высшей правительственной награды – ордена Ленина.
Принимая орден, Иноземцев плохо видел адмирала. Глаза его туманились. И он очень боялся, что прослезится на радостях. Адмирал пожал ему руку, по-братски обнял; капитан тоже пожал руку, тоже обнял. И тогда окончательно растерявшийся Иноземцев снял с себя вещевой мешок, вынул фляжку, в которой булькала, конечно же водка. И торопливо и немного виновато произнес:
– С меня причитается…
Может быть, это явилось неслыханным нарушением армейских норм и уставов, но ни капитан, ни командующий не возмутились поведением Иноземцева. Они, несомненно, поняли, что в той долгой – основной – гражданской жизни снабженцу Ивану Иноземцеву именно так приходилось отмечать радостные и торжественные минуты.
Адмирал лишь прикрыл рукой горлышко фляжки. И Иван не посмел отстранить эту руку. Только суетливо произнес:
– По доброму русскому обычаю…
На что Жуков ответил:
– Обычай добрый. Да не время сейчас…
– По глоточку, может?.. – Глаза у Ивана были тоскливые.
– Вот прогоним фашиста от Туапсе, приезжай, Иноземцев, всю фляжку выпьем!
День по-прежнему был теплый и солнечный. И голубизна заполняла небо, точно море. У дикой, черневшей корявым стволом груши стояла бочка с водой. И мокрый деревянный ковш плавал в ней, словно кораблик.
Иноземцев жадно хлебнул воды. Вытер губы, подбородок рукавом шинели. И вдруг вспомнил с испугом, что, получая орден, он забыл произнести непременные в таких случаях слова: «Служу Советскому Союзу!»
И ему стало грустно и даже горько. Он подумал: не вернуться ли, не доложить ли все, как положено? Но сразу понял, возвращение его отвлекло бы людей от важных, неотложных дел, от решения серьезных задач, и это было бы на руку лишь противнику. А капитан и командующий без громкой фразы поняли, что служит Иван своей Родине, этому русскому небу, пахнущей порохом земле, служит людям, на ней живущим.
Сильно потрепанный полк майора Журавлева сняли с передовой и перебросили в Георгиевское на отдых. Тогда-то и отпросился Иноземцев у майора съездить в Туапсе к часовому мастеру. Журавлев выписал ему отпускное предписание на двое суток. Ваня помылся в речке, надел свежее белье, новое обмундирование. Взял вещмешок с сухим пайком и на попутной машине покатил в город.
В Туапсе Иноземцев был однажды. Они ехали на машине из Геленджика по верхнему Новороссийскому шоссе. И судоремонтный завод, и порт, и прилегающие к ним улицы простирались внизу. Разрушения попахивали битым кирпичом и копотью, но еще много деревянных домов и белых каменных коттеджей с тяжелыми балконами и легкотелыми островерхими башнями на крышах были целыми. И деревья затемняли улицы. И электрические провода шли от столба к столбу, а не валялись в кюветах, словно мусор.
И все это каких-нибудь полтора месяца назад.
То, что увидел Иноземцев сейчас, спрыгнув с машины, было, как легкая контузия. Хотелось закрыть глаза и долго растирать виски руками. Развалины слева, развалины справа… Поперек шоссе баррикада и словно дверь – узкий проход, который в любую минуту может быть закрыт приткнувшимися рядом ежами.
Две женщины с противогазами через плечо сидели на камне возле баррикады. Между ними на тряпице стояли пол-литровые банки с камсой и лежал черный хлеб.
– Приятного аппетита, – пожелал Иноземцев и спросил про часовую мастерскую.
Одна женщина, с красивым немолодым лицом, поднялась и сказала:
– Мастерскую возле колхозного рынка разбомбили. Если где есть в городе часовщик, то на Грознефти. Вот по этой дороге… Там спросите.
Иван пошел по дороге, на которую указала женщина. Слева за переездом, в низине под маскировочными сетями пряталась зенитная батарея. Она охраняла мост через речку Туапсинку. Движение на дороге днем было незначительное. Оно резко возрастало ночью, когда было темно и авиация противника не могла производить прицельного бомбометания.
День приходил солнечный, но не жаркий, потому что ветер разыгрался северный. И листья с тополей долго вертелись в воздухе, прежде чем опуститься на землю. И они еще скользили по шоссе, на котором все-таки уцелел асфальт, подгоняемые ветром, цеплялись за короткую траву, паутинящую на обочине, трепыхались немного, а потом замирали до следующего порыва.
По левой стороне тянулась длинная каменная стена нефтебазы. Огромные баки были окрашены в разные цвета, чтобы немецкие летчики приняли их за сопки. Справа широкую площадку прорезали низкие бараки флотского экипажа. Длинный матрос с длинной винтовкой стоял у входа на КПП.
Иноземцев спросил у него про часовую мастерскую. Тот ответил, чтобы Иноземцев шел к Дворцу культуры нефтяников, напротив через дорогу есть мастерская.
Длинный матрос не обманул. Мастерская оказалась рядом с хлебным магазином. Но на ней – замок, а окна заколочены голубой фанерой, на которой намалеваны круглые часы с фигурными стрелками.
Хлеба в магазине не было. И продавщица клеила хлебные талоны. Они лежали разного цвета: желтого, розового, зеленого. Детские, рабочие, иждивенческие…
– Здравствуйте, – сказал Иноземцев.
– Хлеба нет, кукурузы тоже, – ответила продавщица, не поднимая головы.
– Я не за хлебом, – спокойно произнес Ваня.
Продавщица посмотрела на него. Увидела орден. И выражение лица ее изменилось.