На другой день Дмитрий Акимович вновь увидел женщину из Одессы, вновь заплаканную, но теперь уже от счастья. Пять дочерей стояли рядом с ней. И самая старшая – двенадцатилетняя Соня…
Дмитрий Акимович пересек улицу Шаумяна и дворами пошел вверх к горисполкому, который находился невдалеке от Пятой школы на улице Энгельса. В отделах уже были люди, потому что многие сотрудники ночевали прямо в горисполкоме, так как жилища их были разбиты бомбами.
Едва Шпак открыл дверь кабинета, на столе задребезжал телефон. Звонил Власенко – начальник штаба противовоздушной обороны:
– Дмитрий Акимович, к городу с юга на большой высоте приближаются вражеские бомбардировщики. Сейчас будет подан сигнал воздушной тревоги.
– Много самолетов? – спросил Шпак.
– Пока три.
Слушать сирену – неприятно всегда. Это такой звук, к которому не привыкнешь, наверное, и до самой смерти. Сквозь окно было видно, как торопились в укрытие сотрудники горисполкома.
Дмитрий Акимович сел за стол. Хотел было позвонить железнодорожному коменданту. Но потом вспомнил про горисполкомовский пикап. Поспешил на улицу, чтобы приказать шоферу перегнать машину с улицы во двор.
Ни в машине, ни поблизости шофера не оказалось. Скорее всего он тоже сидел в укрытии. Можно было сходить за ним, и Дмитрий Акимович так и поступил бы, если бы именно в этот момент не послышался тяжелый, монотонный гул самолетов и не стали бы торопливо стрелять зенитки. Шпак поднял голову и увидел, что три самолета пикируют по прямой, выходящей точно на здание горисполкома. Первые бомбы уже стройным рядком рвались возле Управления отделения железной дороги по улице Софьи Перовской.
Свист, переходящий в сухое, громкое шипение вдруг заполнил пространство между улицей, домом и деревьями. Дмитрий Акимович в долю секунды понял все, понял и ничком свалился в кювет. Не прошло и мгновения, как раскололся и наполнился гарью воздух. Потом грохнул еще взрыв, и еще… Взрывная волна была теплой, даже не теплой, а горячей. Она несла на своих крыльях землю, камни, листья. Они засыпали кювет и человека, лежащего на дне его. Но человек вскочил на ноги… Первое, что он увидел – это мертвую лошадь на асфальте и мужчину, удрученно глядевшего на нее. В мужчине Шпак узнал управляющего трестом благоустройства города. Хотел было спросить, какая нелегкая занесла его сюда в этот час, но увидел свой пикап, опрокинутый и отброшенный метров на пять от места стоянки.
Резанула мысль: «Бомба взорвалась рядом. А вдруг она попала в бомбоубежище?»
Шпак бросился во двор. И сердце забилось радостно, потому что сразу стало ясно: бомбоубежище цело и невредимо.
Густая пыль и необыкновенно черный туман вздымались над госбанком, плыли от дерева к дереву, светлея по краям. Бомба взорвалась во дворе между госбанком и горкомхозом. Шпак поспешил туда.
У двери госбанка, массивной, из доброго старого дуба, его встретил постовой милиционер. Он был настолько черен, что председатель горисполкома вздрогнул от неожиданности.
– Вы испугали меня, – признался Шпак, вглядываясь в знакомое лицо постового. – В Туапсе, во время бомбежки в госбанке появился негр. И к тому же вооруженный.
– Товарищ Шпак, – удрученно пожаловался милиционер. – Всякое я видел на своем веку хамство и безобразие. Тем более от фашистов… Но заряжать бомбы сажей и бомбить город. Это, простите, ни в какие ворота не лезет…
Нет. Немцы не бомбили город бомбами из сажи. Просто здание госбанка стояло ниже двора горкомхоза примерно метра на три. Полутонная бомба, взорвавшись во дворе горкомхоза, срезала мощной волной дымовые трубы на крыше госбанка, затем волна устремилась в дымоходы. Прочистила их, выдув всю сажу через дверки и поддувала печей. Однако и на этом дело не кончилось. Вылетая в распахнутые двери и окна, взрывная волна сорвала замки со всех касс банка…
– Да, слушаю, – в телефонной трубке что-то трещало и попискивало, но Шпак узнал голос начальника станции Туапсе Григоренко.
– Дмитрий Акимович, – кричал Григоренко. – Алло! Алло! На станции находится товарный состав, подготовленный для отправки. В результате бомбежки четыре цистерны дали течь.
– С чем цистерны?
– С растительным маслом. Его нужно немедленно слить. Пришлите представителя для приема груза.
– Жди. Все будет сделано. Подготовь паровоз для подачи цистерн на нефтебазу.
Положив трубку, Шпак отдал нужные распоряжения. На станцию поехали директор Туапторга и заведующая горторготделом исполкома. Потом был телефонный разговор с управляющим нефтебазой Саркисовым.
– Нужно срочно подготовить, очистить от нефтепродукта резервуар.
– Для какой цели?
– Для приема растительного масла.
– Шутишь, Дмитрий Акимович, откуда в Туапсе растительное масло?
– Не было счастья, да несчастье помогло. Выполняй задание!
– Сколько масла?
– Четыре цистерны.
В одиннадцать часов было совещание у секретаря горкома партии Шматова. Подбирали кандидатуры руководителей строительными колоннами и политруков. Выслушав мнения членов бюро горкома, решили создать четыре колонны. Каждая колонна делилась на четыре-пять отрядов. Первая колонна предназначалась для работы в приморской части города и носила условное название «Паук». Вторая колонна, самая большая – из шести отрядов, общей численностью около 700 человек – должна была работать в районе Сортировки. Районом оборонительных работ третьей колонны была территория Грознефти. Четвертая предназначалась для центра города. Когда члены бюро горкома стали расходиться, Шматов сказал:
– Задержись на минутку, Дмитрий Акимович. – Вынул из стола несколько зажатых скрепкой листов бумаги, протянул Шпаку.
Это были подлинник и перевод письма убитого под Туапсе обер-фельдфебеля.
«Мы находимся среди дремучих лесов Кавказа. Селений здесь очень мало. Тут идут тяжелые бои. Драться приходится за каждую тропу, буквально за каждый камень. Солдаты, которые были в России в прошлом, говорят, что тогда было много легче, чем теперь. Почти постоянно мы находимся в ближнем бою с противником. То-то будет радость, когда мы выберемся из этих дьявольских горных лесов! Нервы у всех нас истрепаны, и это понятно. Представь: тишина, а потом вдруг раздается ужасный грохот, изо всех лесных закоулков летят камни, вокруг свистят пули. Стрелки невидимы, их скрывает чаща леса. А у нас потери и снова потери. Да, моя милая Хилли, горы хороши в мирное время, но на войне нет ничего хуже гор. В горах мы лишены танков и тяжелого вооружения.
Летчики помогают нам. Но в этих лесных горах противник укрыт надежно, и летчики ничего не видят.
Ах, дорогая Хилли, я мечтаю сейчас только о глотке воды. Один глоток, маленький глоток воды, пусть даже грязной, даже зловонной! На этой отверженной богом высоте нас всех изнуряет смертельная жажда.
Внизу, в долине, воды сколько угодно, даже больше, чем нужно. Но, увы! Там сидят русские солдаты, озлобленные и упрямые как черти».
– Ну, что? – спросил Шматов.
– Этот уже отвоевался, – ответил Шпак.
– Да. Им тоже несладко, – согласился секретарь горкома. Добавил: – Готовьте проект постановления «О привлечении населения города Туапсе к обязательной трудовой повинности». Непременно укажите: всем руководителям предприятий и учреждений, а также всем гражданам сдать на сборные пункты лопаты, кирки, топоры, ломы, пилы и носилки. Свяжитесь с адмиралом Жуковым, он обещал обеспечить строительные колонны обедами…
Когда Дмитрий Акимович вернулся в горисполком, секретарша шепотом предупредила его:
– Здесь вас военный второй час дожидается.
– Просите, – сказал Шпак и сел за свой письменный стол.
Меньше чем через минуту дверь приоткрылась, и в кабинет боком, словно помимо своей воли, протиснулась молодая девушка, по-деревенски повязанная косыночкой. А следом за ней солдат, лет тридцати, упитанный, с орденом Ленина на груди.
– Здравия желаю, товарищ председатель, – сказал солдат. – Разрешите представиться – рядовой Иноземцев.
Девушка стояла, потупив глаза, ничего не говорила.
– Здравствуйте, товарищ Иноземцев. Слушаю вас.
– Нам бы расписаться надо, – пояснил Иван и почему-то зевнул – возможно, от волнения.
– Где расписаться? – не понял Шпак, мысли которого уже крутились вокруг проекта постановления.
– В книге, наверное, – не очень уверенно ответил Иван.
– В какой? – озабоченно спросил Шпак, подумав грешным делом: не контуженный ли перед ним орденоносец?
– Пожениться мы хотим, Дмитрий Акимович, – тихо, но твердо сказала Нюра, которая в приемной несколько раз слышала имя и отчество председателя горисполкома.
Шпак облегченно вздохнул и улыбнулся:
– За чем остановка?
– Ваши люди говорят, сегодня нельзя. – Иван мотнул головой, обозначая этим свое великое возмущение. – А мне завтра на фронт.
Шпак встал. Сказал весело:
– Выручим фронтовика, – потом качнул головой и добавил: – Черт побери! Это же хорошо! Хорошо! Люди в нашем фронтовом городе не только трудятся и сражаются, но и женятся. Молодцы ребята!
Глава восьмая
Люди не сразу узнали, что Нюра вышла замуж. Она скрыла это от своей матери и от отца. И только неделей позже доверилась Любаше. Но Любаша умела хранить тайны, особенно любовные. И о замужестве Нюры никто не подозревал.
Жизнь на Пасеке была однообразна. Все повторялось изо дня в день. Ложились с наступлением темноты, вставали с петухами, готовили на костре завтрак. Потом плелись в лес. Там в зависимости от удачи можно было набрать грецких орехов, каштанов, кислиц, диких груш. Попадались и мушмула, и переспелый черный кизил.
Дни укорачивались. Темнота возвращалась быстро. После обеда времени у Степки оставалось совсем немного, чтобы скучать. Остаток дня проводил в беседах с Семеном Паханковым. Разумеется, с ним была и Ванда.
Семен походил на отца и внешностью и характером. Паханков-старший взахлеб хвалил сынка, без всякой умеренности.