У Семена была лошадь. Низкая, крепконогая кобыла черной масти. Паханковы встретили ее в лесу. Она бродила между деревьями, и уздечка волочилась за ней, грозя запутаться в кустах.
Теперь днем Семен ездил на лошади. А на ночь Паханков треножил ее и пускал без присмотра пастись на поляну.
Степка обратил внимание на то, что у многих местных жителей были кони, на которых они ездили, правда, без седел.
– Кони бегут с фронта, – пояснил Паханков-старший. И добавил: – Дезертируют.
Он был уверен, что знает про все на свете…
Вначале Степка подружился с Семеном. На правах старожила Семен водил их в лес, в те места, где росли ореховые деревья. Орехи сбивали палками. Плоды прятались в плотной зеленой кожуре, которую можно было отодрать, лишь предварительно размягчив. И они давили кожуру камнями так, что из нее выступал сок. Пальцы от этого сока становились темно-коричневыми, почти черными.
Семен много знал про лес, наверное, от своего папаши и рассказывал про деревья, про травы.
– Видите, дерево с красными листьями? Это клен. Из его сока можно сахар делать. А из листьев – краску. И какая краска – сто лет не выцветает!
– Выдумываешь, Сема, – возразил Степка. – Точно.
– Книги читаю, – пояснил Семен. – Интересуюсь. А вот фисташки.
– Я знаю, – говорила Ванда. – Фисташки можно кушать жареные.
– Не только. Их еще и на колбасных заводах применяют. В этих фисташках – шестьдесят процентов жира. И белков очень много…
Получилось (не в один день, конечно), что в компании Семен сделался старшим. По возрасту так оно и было. И, само собой разумеется, не очень важно, кто старший, кто младший в такой маленькой компании. Но Ванда была одна. А всего их было трое, а не четверо. И с опозданием Степка догадался, что Семену нравится Ковальская. И что эти походы в лес, рассказы про деревья – все ради нее. А он, Степка, как говорится, третий лишний.
Хотя Семена тоже особенно винить нельзя. Он вел себя как обыкновенный мальчишка. Ванда сама напросилась. Она сказала:
– Научи меня ездить на лошади.
А Семену только это и нужно было.
Они теперь редко ходили в лес. Больше возились с лошадью, которую Ванда нарекла Касаткой. Нет, Степка соврал, если бы сказал, что они сторонились его, уединялись. Просто он понял, что значит для Ванды меньше, чем Семен и лошадь Касатка. И ему неловко и даже одиноко было сидеть под деревом, провожать Ванду взглядом, когда она ехала на лошади, а Семен бежал следом за ней и повторял:
– Не дрейфь! Не дрейфь! Хорошо, хорошо… Я рядом.
Конечно, Степан мог бежать с другого бока и тоже твердить:
– Я рядом. Я рядом!
Но так бы они испугали лошадь, довели бы ее до сумасшествия.
Поэтому Степка стал ходить в лес с дядей Володей и Нюрой. И Любаша иногда присоединялась к ним. Но чаще она уходила на батарею к старшему лейтенанту Кораблеву. Его батарея была возле Краянска, в двух или трех километрах от Пасеки.
Дядя Володя ступал медленно, не то что Семен, и Степан теперь мог вдоволь наглядеться по сторонам, налюбоваться лесами и горами. Горы были красивые и крутые – без обмана. А вот леса – издали они казались лучше. Небо подчеркивало их стройность, а горы, то падающие на дно ущелий, то долгими склонами тянущиеся ввысь, придавали лесам некоторую романтичность. И смотреть на леса можно было долго и влюбчиво. И не вязались с этакой красотой духота, сырость, пауки, лягушки, змеи.
– В средней полосе леса лучше, – вздыхал дядя Володя. – Суше они, чище, благороднее…
Но Степка еще нигде не бывал, кроме Туапсе, и не придавал словам дяди Володи никакого значения. Зря конечно… Дядя Володя знал, как мало дней отпущено ему на земле, и не произносил пустых фраз. У него была житейская закваска. Он все-таки познакомился с семьей Чугунковых. И покупал у них свежее коровье молоко, за которым ходила Нюра.
Она поднималась раньше всех. И Степка слышал, как скрипели доски у нее под ногами, когда она, выпрямившись, стояла на одеяле, но потом дрема одолевала его, и он погружался в сон.
Она отличалась свежестью, их Нюра, точно жизнь, вот такая, на природе – в буквальном смысле с одной лишь крышей над головой – была ей по нутру. И Нюра выглядела несравнимо лучше, чем Любаша или Ванда, в которых легко было угадать горожанок, попавших в беду.
Любаша сказала Степке:
– У тебя голова пустая как барабан. И ты не смей дуться на Ванду. Радоваться надо, что девчонка увлеклась лошадью и ночами плакать перестала.
– Ей не до слез. За день натрясется. И дрыхнет, как мертвая.
Любаша помешивала ложкой в кастрюле. Они, чередуясь, готовили с Нюрой через день.
– Тебе на головку ничто не падало? Ни камушек, ни осколок?.. Вдруг ты скрываешь.
Любаша отодвинулась от дыма, который вилял под ветром как флюгер, облизала ложку.
– Нет, Степан, вот что запомни… Мальчик ты маленький, пионерского возраста. Засматриваться на хорошеньких девочек и тем более открыто ревновать их тебе ни к чему.
– К чему, – возразил он.
И Любаша засмеялась:
– Тогда я совсем права. Я нашей мамочке говорила, что у ее деток ненормальное, преждевременное развитие.
Степка махнул рукой, словно отгоняя муху; Любка садилась на своего конька.
– Старо!
Но сестра нравоучительно продолжала:
– Не все, что старо, то не нужно. А дуясь на Ванду и Семена, ты ставишь себя в смешное положение.
И все-таки увещевания Любаши на Степку подействовали. После обеда он вырезал себе ореховую палку, а потом, на закате пошел за дом, где Ванда и Семен возились с лошадью. Семен учил Ванду, как нужно залезать на лошадь. А у Ванды не выходило. И платье задиралось, когда она перебрасывала ногу через круп лошади. И Степке казалось, что только по этой причине Семен так настойчиво заставлял Ванду повторять и повторять.
Но Степка не знал, как сказать и что сказать Ванде. А когда Семен решил продемонстрировать свою удаль и вскочил на лошадь, Степка крепко ударил ее ореховой палкой. Лошадь метнулась. Семен, не по-джигитски задрав ноги, грохнулся на землю. Но удачно. Поднявшись, он подошел к Степке. Глазел грозно, вопрошающе.
– Не будешь подсматривать, – многозначительно сказал Степка.
И Семен, конечно, понял слова Степки – и дал ему в ухо. В ответ Степка огрел обидчика палкой по ребрам. Семен вырвал палку. Сломал. И еще раз ударил Степана в ухо, а потом в дых. И тогда земля пошла на Степана, раздвоилась, исчезла. И он несколько минут корчился на траве…
Когда Степка очнулся, над ним стояла одна Ванда. Семен вел под уздцы коня. Степан вытер лицо рукавом рубашки и встал.
– Получил? – крикнул Семен издалека.
Ванда взяла Степку за руку.
– Не рассказывай про это Любе. Добже?
– Пойдем со мной, – сказал Степка.
Она высвободила руку и пошла рядом.
– Почему ты все время с ним? – недовольно спросил он.
– С тобой скучно, – без жалости сказала она. И не отвела взгляда.
…Степка плохо спал ночью. И утром слышал, как поднялась Нюра и ушла за молоком. Он встал вслед за нею. И решил поспешить к ручью. Не только чтобы умыться, но и посмотреть на себя в воду. Зеркало где-то было у Любаши, но мальчишке не хотелось ее будить. Он боялся, что ухо его распухло, стало большим, как у слона.
Солнце уже светило. Но оно было за горами. И только желтило небо. И с минуты на минуту должно было прыгнуть в ручей и легко рассыпаться в нем брызгами.
Степка не пошел к тому месту, где они всегда умывались, потому что вода там бурлила и он ничего не мог бы разглядеть. Метрах в ста вниз по течению был небольшой водоем, конечно, мелкий, размером с волейбольную площадку. Степка пришел туда к самому краю и стал на четвереньки. Нельзя сказать, что он видел хорошо, словно в зеркале. Так сказать нельзя. Но вода была чистой, а дно темным. И он вполне различил свою физиономию и опухшее ухо, которое, к ужасу, показалось ему посиневшим.
Кто знает, сколько времени он разглядывал себя. Но вдруг вода заблестела. Всплески, солнечные блики. Степка зачерпнул горсть воды и плеснул в лицо. Тогда-то он и поднял голову. Поднял – и замер. Невдалеке, на камне, зажмурившись, стояла Нюра. Стояла без ничего. Подставив мокрое тело солнцу. Капельки воды искрились у нее и на щеках, и на плечах, и по всему телу. И она казалась статуей, как на городском стадионе, только лучше.
Она открыла глаза. И увидела Степку. Не поверила. Может, подумала, что он ей приснился. Но он начал пятиться назад. И тогда она, охнув, соскочила с камня. А он побежал прочь, не разбирая дороги. Кусты трещали, провожали смехом. А щеки горели так, точно его опять бил Семен.
На батарею Кораблева Степка попал, можно сказать, случайно. Однажды днем внезапно из города пришли мать и Софья Петровна. Осень уже кончалась. И вечера, и ночи, и утра тоже пощипывали холодом. И когда шел дождь, то и днем было не жарко. И всем очень и очень было понятно, что житье на крыльце конторы приходит к концу. Нужно устраиваться к кому-то в дом или возвращаться в город.
Они ждали Нину Андреевну и Софью Петровну. Но думали, что женщины придут, как обычно, вечером. А они нагрянули днем. Любаши не было. Степка сказал матери, что Любаша собирает каштаны. Но это была ложь во спасение. Мать спросила, далеко ли. Степка ответил, что нет, не очень, и вызвался сбегать за сестрой. Нина Андреевна согласилась:
– Да, беги. И как можно быстрей.
Софья Петровна ничего не говорила. И только вздыхала, смотрела заплаканными глазами на дядю Володю. А он ерзал, словно сидел на огне, и озабоченно спрашивал:
– Мать, мать, что с тобой?
Но Софья Петровна не отвечала, всхлипывала и вытирала глаза платком. Нюра стояла ни живая ни мертвая, бледная – ни кровинки.
Степка не имел представления о несчастье, свалившемся на Софью Петровну и дядю Володю, и подумал, что, наверное, погиб какой-то их родственник или близкий человек.
Хотя мальчишка ни разу не был на батарее, но нашел ее легко. Потому что Любаша показывала ему направление. Степка быстро вышел на крутую дорогу, мокрую из-за прошедшего утром дождя.