Краснофлотец с винтовкой, к которой был примкнут тонкий, как прут, штык, спросил:
– Ты куда, хлопец?
– К командиру.
– А не путаешь?
– К старшему лейтенанту Кораблеву.
Часовой показал в сторону кустарников и сказал:
– Ступай туда.
Степка вышел прямо к орудию. Он в первый раз увидел так близко зенитное орудие. И оно, честно говоря, показалось ему маленьким. Все-таки посылать снаряды на такую высоту – это не из рогатки воробьев зашибать. Но окончательно поразили мальчишку таблички, которые стояли вокруг орудия на маленьких плотных столбиках. Степка насчитал их восемь. На табличках, словно на клетках в зоопарке, были сделаны надписи: «Тигр», «Лев», «Слон», «Зубр». Старшина второй статьи, ходивший возле орудия, посмотрел на мальчишку с улыбкой. Степка спросил:
– Для чего это? «Тигр», «Лев», «Слон»…
– Указатели направления. С ними в бою быстрее.
Потом Любка рассказала, что разговаривал Степка с командиром орудия Петром Самородовым. Это был удивительный зенитчик. Он мог сутками не отходить от орудия. Еще в Одессе за ним утвердилась слава охотника за самолетами.
Старшина Самородов поинтересовался:
– Ты откуда взялся?
Степка уже слышал Любашин смех и смело ответил:
– С Пасеки.
– А где мед?
– У пчелки под хвостиком.
Самородов посмотрел с удивлением. И укоризненно покачал головой.
Где-то рядом, видимо в землянке, работал радиоприемник, слышались треск, писк… Потом начал говорить диктор. Голос у него был строгий-строгий:
– «В течение ночи на двадцать седьмое октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и северо-восточнее Туапсе. На других фронтах никаких изменений не произошло…»
Любаша, увидев брата, не рассердилась и не встревожилась, она сказала Кораблеву:
– Это мой братишка.
– Помню, – сказал Кораблев. Пальцы у Кораблева были тонкими и длинными.
– Мать пришла, – сказал Степка. – И Софья Петровна. Софья Петровна плачет и молчит. Значит, что-то случилось.
– Ничего страшного, – ответила Любаша. – Видимо, она узнала, что ее Нюра вышла замуж.
Степка чуть не подпрыгнул от неожиданности. Но в это время за землянкой кто-то громко, с надрывом крикнул:
– Батарея, к бою!
Кораблев сказал:
– Укройтесь в землянке.
А сам нагнулся и поднял зеленую каску, лежавшую на земле.
Батарея на мысе Кадош уже заговорила. Вскоре стали стрелять и зенитчики Кораблева. Привыкшие к бомбежкам Любаша и Степка спокойно сидели на нарах в пустой землянке. И черная шинель старшего лейтенанта висела рядом на столбе, подпирающем свод.
– Кто же муж Нюры? – спросил Степка.
– Герой какой-то. Зовут Иваном. Она мне под большим секретом сказала. Слово взяла. Да теперь все равно…
– А зачем она из этого тайну делает?
– По серости…
Они еще немного посудачили о Нюре. И когда, как им казалось, стрельба стала утихать, на батарею упала бомба. Затрещал свод. Столб, на котором висела черная шинель, перегнулся, посыпалась земля, что-то ударило Степку по голове. И яркие, цвета молний, круги, сменяя друг друга, долго прыгали перед глазами. Неизвестно, сколько прошло минут или секунд, пока он смог видеть и слышать нормально. Любаши рядом не было. И столб, и шинель Кораблева валялись на полу. Вход в землянку светился как заплатка. Стрельба продолжалась…
Оставаться в землянке было невмоготу. Пошатываясь, Степка выбрался наружу. Любаша стояла на коленях, перевязывала грудь раненому краснофлотцу. Три других артиллериста лежали убитые; чтобы понять это, достаточно было одного взгляда.
У орудия хлопотали заряжающий да старшина Самородов, который успевал сделать все – и за наводчика по азимуту, и за наводчика по углу возвышения, и за прицельных: по скорости и дальности, по курсу и углу пикирования.
Заряжающий сам подносил снаряды. И орудие, конечно, не могло теперь производить пятьдесят выстрелов в минуту, но все равно оно стреляло.
Снаряды лежали в ящике, крышка которого была распахнута.
Степка подбежал, с трудом поднял длинный желтый снаряд. Он был тяжелым. Степка нес его согнувшись, но смотрел не под ноги, а вперед. И он увидел самолет, большой-большой, и летчика в кабине. Самолет пикировал прямо на батарею.
Самородов, казалось, прилип к орудию. И ствол двигался, словно был частью его тела. Степка видел, как от самолета отделились две бомбы. Но в тот же момент Самородов произвел выстрел. Потом он отпрыгнул от орудия и крикнул:
– Ложись!..
Степка выпустил снаряд и упал лицом вперед. Снаряд покатился под гору. И мальчишка думал, что снаряд взорвется. Но он застрял в кустах.
Самородов не промахнулся. Самолет раскололся надвое… Но после Степку вновь оглушило и присыпало кустами и глиной. Когда он поднимался, то обратил внимание, что рядом упала книжка небольшого формата в красном матерчатом переплете. Он поднял книжку без всякой цели, потому что меньше всего ожидал ее здесь увидеть.
Любаша была жива, и Самородов, и заряжающий тоже. Одна бомба угодила в землянку. Другая попала во второе орудие, которое стояло слева от тропинки. Орудие было исковеркано, весь орудийный расчет погиб. Погиб и находившийся там командир батареи старший лейтенант Кораблев.
Любаша не плакала. Только вид у нее был ненормальный. И большие глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
Возвращались на Пасеку молча. Любаша впереди. Степка отстал немного. Видимо, от испуга наступило шоковое состояние, и вялость обволакивала мальчишку. И ноги слушались совсем плохо. Степка открыл книгу в красном переплете, которую так и носил, держа в руке, только потому, что на батарее некуда ее было положить, а он не привык видеть, как книги валяются на земле. Открыл книгу и прочитал:
– «Декамерон».
Название показалось неинтересным. Нина Андреевна посветлела лицом, увидев своих детей. Спросила:
– Где застала бомбежка?
– В лесу, – безжизненно ответила Любаша.
Софья Петровна плакала, и дядя Володя, кажется, тоже. У Нюры было страдальческое выражение лица. Она подошла к Любаше и тихо сказала:
– Папу эвакуируют из города.
– Не понимаю, – призналась Любаша.
– По болезни… Мама не может отпустить его одного. Едет с ним.
– А ты?
– Я. Куда же я от Ивана? Боюсь я им сознаться.
– Ты еще ничего не говорила?
Нюра покачала головой:
– Бедствовать они будут. Горевать…
Любаша ничего не ответила. Повернулась и пошла к Софье Петровне. Сказала:
– Нюра ваша замуж вышла.
– Как вышла? – Рот у Софьи Петровны вытянулся и остался открытым.
– Обыкновенно. По-людски, – снисходительно, словно через силу, выдавила Любаша. И вдруг, сорвавшись, закричала: – Пошли вы все к черту! Святоши проклятые!..
Она упала на мокрую траву и забилась в истерике.
Глава девятая
Этот конверт сразу насторожил Степку. Аккуратный, голубой, с жирным штемпелем, точно пробоинами, и светло-розовым штампом: «Просмотрено военной цензурой». Нет, конечно нет. Степку озаботил не штамп цензуры, в те годы просматривались все письма, и тем более не почтовые штемпеля. Он поразился почерку: крупному, старательному, девчоночьему. Письмо было адресовано матери. Но обратный адрес был новый, не похожий на полевую почту отца. Степка решил, что отец погиб и что это прислали похоронную. Потому и вскрыл конверт. Но в конверте лежала не казенная бумага, а обыкновенное письмо, написанное все тем же почерком на листочке, вырванном из тетради в широкую линейку.
Когда Степка стал читать письмо, то подумал, что отцу оторвало руку, и он теперь лежит в госпитале, и санитарка пишет письмо по его просьбе… Но чем дальше он читал, тем больше удивлялся, нет, это не то слово – скорее поражался, обмирая со стыда, и пальцы у него стали липкими и что-то горячее-горячее нестерпимо жгло сердце, щеки и кончики ушей.
Он понял, что это письмо ни в коем случае нельзя показывать матери – усталой, измотанной женщине. Оно убьет ее. Больше он не понял ничего… Спрятал письмо в карман и поспешил к Любаше, которая неделю назад была мобилизована на строительство военно-оборонительных сооружений.
Позднее, когда он уже знал дальнейшую судьбу сестры, он был убежден, что не бомбежки, не гибель Дмитрия Кораблева и не мобилизация на оборонительные работы, а именно это письмо, написанное крупным старательным почерком, привело Любашу в отряд морской пехоты, а позднее в десант на Малую землю. Конечно, время тогда было нервное, и каждое событие нельзя рассматривать, не принимая во внимание предшествующее. Но именно письмо произвело самое ужасное впечатление на Любашу.
Они тогда вернулись с Пасеки.
Нет, немцы не прекратили бомбить город. Но осень уже кончалась. Утра, вечера, ночи стали холодными. Да и дни редко бывали теплыми, потому что набрякшее небо не только хмурилось, но и дождило. Оставаться далее на открытой, не защищенной с трех сторон веранде, было не очень приятно.
Однажды в полдень, когда за многие дни солнце на какой-то час выглянуло из-за туч, на Пасеку пришел высокий майор с длинным, волевым лицом. И Ванда, плача от радости, бросилась к нему. Это был майор Ковальский – отец Ванды. Солнце растекалось по земле, дрожало на мокрых ветках, а они уходили вдвоем. Он в защитной форме, с чемоданом в руке. Она в платьице – Степка тщетно силился различить, какого оно было цвета… Но только не светлого, не веселого, а скорее грустного.
У Степки не было ощущения, что они расстаются навсегда. Он грустно и долго смотрел вслед Ванде, махал рукой и верил: когда-нибудь они обязательно встретятся.
Еще накануне Паханковы сняли комнату у кого-то из местных жителей. И Семену не пришлось проститься с Вандой. Приехал он вечером на Касатке, а Любаша сказала:
– Опоздал, кавалерист.
Все-таки Семену Паханкову нравилась Ванда. Услышав Любашины слова, он как-то весь потускнел, точно стекло, на которое подышали. Даже забыл про Касатку. И она бродила между кустами, черная, с красивой холкой, пригнув голову к земле.