Они наблюдали за автопарком почти сутки. Установили: смена караула и дежурного по парку производится в семнадцать часов, караул ефрейторский, из семи человек. Первый пост – у бензохранилища, что в дальней, противоположной от входа стороне; второй пост – между навесами; часовой неторопливо идет от первого навеса ко второму, огибает его, потом сворачивает в проход между вторым навесом и третьим, минуя его, шагает вдоль четвертого навеса, от которого по прямой возвращается к первому. Затем все повторяется сначала. Караулка расположена бок о бок с контрольно-пропускным пунктом, в котором, кроме дежурного, есть еще два дневальных. Шоферы спят в землянке, вырытой в горе, справа от входа, метрах в пятидесяти от караулки.
Практичный Иноземцев сказал:
– Двоим нам эта затея не по зубам. Землянка с шоферней, как заноза.
– Не скули, – ответил Чугунков. – Сам же твердишь: «Главное – не торописа и не волноваса». Во-первых, нас трое; во-вторых, шоферня будет дрыхнуть.
Степка, проблуждавший уже четверо суток в лесу, с благодарностью посмотрел на Чугункова. Ему сразу понравился этот здоровенный, как борец, солдат. Грубоватый, но бесхитростный.
Иноземцев вначале косился на мальчишку и даже предложил Чугункову:
– Оставим ему хлеба и банку консервов. Обуза он нам в разведке…
– Чурбак ты, Иноземцев, – добродушно ответил Чугунков.
А Степка, услышав фамилию Иноземцева, спросил сразу:
– Вас не Иваном зовут, дяденька?
– Иваном, – настороженно ответил разведчик.
– А я вашу Нюру знаю… Она же с нами живет. С мамой моей работает в одной столовой.
Крепко, очень крепко любил Иноземцев свою молодую жену. Степка утонул в его объятиях. Ствол автомата, словно щенок, терся о ногу Степана, а каска небольно стучала по лбу, когда Иван целовал его худое, позеленевшее лицо.
– Малый, да ты же легок, как пустая тара, – сказал Иноземцев, поставив мальчишку на землю и глядя на него с удивлением и с сожалением.
– Я всегда такой.
– Чем питался? – спросил Чугунков, развязывая вещевой мешок.
– В первый день ничего не ел. Не хотелось. А потом собирал каштаны. Под прелыми листьями их тут много…
– Каштаны – это муть, – сказал Чугунков. – На вот, подкрепляйся.
Сало на хлебе белело, как корка снега. Прожевав кусок, Степка гордо сказал:
– А я знаю, где немецкий автопарк находится.
…И вот сейчас они наблюдают за автопарком. А в кармане у Степки лежит пистолет, взятый Чугунковым у немецкого офицера, везшего чемодан с глазными протезами.
– На дело пойдем в двадцать три часа двадцать минут. Шоферня уже будет спать, но мочиться выходить им еще рано. – Чугунков говорил сквозь зубы, следя за тем, как в вечерних сумерках к автопарку подъехала машина с высоким верхом, крытым темным брезентом.
– Девятнадцатая, – сказал Иноземцев.
– Но не последняя… Слышишь, гудит?
Натужно ревя мотором, приближался бензовоз. Его длинная круглая цистерна в серых камуфляжных пятнах была похожа на дирижабль.
– Кормилец… – ласково сказал Чугунков. – Тепло будет.
От глаз Чугункова разбежались азартные морщинки, и он даже крякнул, предвкушая удовольствие. Конечно же, зрелище могло оказаться впечатляющим.
– Я хоть и первый раз в тылу, – сказал Иноземцев, – и порядки ихние не знаю, но удивляет меня один факт…
– Говори проще, не перед кладовщиками распинаешься.
– Ограда в одну проволоку метров триста по длине будет, а охраны, считай, никакой…
– Два поста. Смотри лучше.
– А внешней охраны нет. Почему бы им патрульных вдоль проволоки не пустить. Для какой цели тогда просека сделана?
Действительно, кустарник был вырублен возле ограждения, и кольцеобразная просека шириною в два-три метра опоясывала весь автопарк.
– Для лучшего обзора, – предположил Чугунков.
– Два метра – это не обзор.
Еще некоторое время они вполголоса обсуждали загадку просеки, вспомнив, что за целые сутки ни один немец не выходил за проволоку, и потом решили, что просека минирована. На эту мысль Чугункова навел Степка, читавший однажды в газете, как в одной станице немцы минным кольцом окружили и комендатуру, и прилегающий к ней сад.
– Если полоса минирована, план нужно менять. Не черта из себя богатырей корчить! Девяносто шансов из ста, что мины там сидят густо. Покалечимся – и фашисты нас на собственный баланс заприходуют, – заявил Иноземцев.
– Струсил, Ваня?
Обиделся Иноземцев:
– Зачем так говоришь? Головой думай. Умирать, так с пользой.
– Молодец, смерти не боишься. Только лазейку оставляешь. Да не сердись, это я так. Немножко нервничаю. А про пользу ты верно говоришь.
– Сам знаю, – огрызнулся Иноземцев.
– Для молодой жены себя сохранить опять-таки надо… Не отнекивайся…
– А чего отнекиваться? Сам, брат, верно, не откажешься.
– Угадал… На жену в атаку ходить – не на фрица… – И без всякого перехода: – А вдруг мы сами страх на себя нагоняем? А вдруг никаких мин нет?
– Тоже может быть, – согласился посерьезневший Иноземцев.
Теплый, влажный воздух был неподвижен, как лужа. Он и цветом напоминал стоячую воду, потому что солнце уже ушло за гору, и серая, подернутая зеленью дымка неподвижно висела над автопарком, и отсюда, с высокого склона, он казался лежащим на дне аквариума. Белые прогалины оврагов круто сбегали вниз. Они были очень светлыми в этот час, точно целый день копили солнечный свет и теперь делились им с небом, высоким и круглым, на котором уже стали появляться первые блеклые звезды.
В одной из таких прогалин, надвое рассекающей противоположный склон, вдруг появилось черное пятно, быстро перемещающееся книзу.
– Кабан, – прошептал Чугунков, прильнувший к окулярам бинокля.
Они не стали гадать, какая нелегкая занесла животное в этот овраг, а затаив дыхание, следили за просекой, на которой через секунду-другую непременно должен был оказаться дикий кабан.
Кабан несся вниз стремительно. Камни катились вслед за ним, оставляя хвост пыли.
Выбежав на просеку, он резко затормозил, и его немного занесло вправо, развернуло, и он рывком сорвался с места и заспешил вдоль проволоки.
Немцы тоже заметили животное. И часовой у бензохранилища вскинул винтовку. Но взрыв произошел раньше.
Будто кто-то взмахнул красным флажком. И вырос столб из камней и копоти…
– Напоролся, – сказал Чугунков.
– Судьба, значит, – ответил Иноземцев.
Возле того места, где произошел взрыв, колючая проволока не удержалась на ограде. Часть ее свисала с покосившегося столба, часть оказалась разбросанной по земле, образовав широкий проход.
С большой осторожностью три немца вышли на просеку, подняли тушу кабана и унесли к землянке, где жили шоферы. Потом пришел еще один немец, наспех – быстро темнело – соединил концы колючей проволоки.
– В этом месте мы и пройдем, – решил Чугунков. – Нужно только подняться на тот склон. Там поужинаем.
Гудение мотора заставило их остановиться, замереть, потом ничком пасть на землю. Машина ползла в автопарк медленно, по-черепашьи. Полосы света, которые бросали оклеенные черной бумагой фары, были узкими и ложились вблизи машины. И Чугунков понял, что неожиданно прибывшая машина не угрожает им. Нужно только выждать, затаясь вблизи бензохранилища, набраться терпения; и тогда, рано или поздно, в автопарке наступит тишина, потому что заснет угомонившаяся шоферня и придет час Чугункова, Иноземцева, Степки.
Шофер, жестикулируя руками, о чем-то поговорил с часовым, хлопнул дверкой, сильно, будто со злостью, и пошагал к землянке.
Прошло полчаса…
Чугунков вынул нож. Подал знак Иноземцеву. Иван тоже достал нож, и лезвие его было очень холодным и белым.
Чугунков поднялся. И стоял, чуть согнувшись, пружинил в коленях. Все было расписано. Чугунков убирал часового возле бензохранилища, на долю Иноземцева выпал второй часовой, охраняющий непосредственно автопарк.
Иноземцев видел, как Чугунков шагнул в темноту и скрылся за бункером. Иван напряженно ждал, что вот сейчас тишину ночи нарушит пронзительный крик, потом послышится хрип, сопение, глухой шум падающих тел… Но минула минута, и еще одна, и еще… А тишина – легкая, ленивая и невспугнутая, словно кошка. Лишь где-то далеко, и в какой стороне – неизвестно, одиноко трещала цикада. Вернулся Чугунков.
«Сорвалось! – решил Иноземцев. – На словах оно, конечно, лучше получается».
– Готов! – выдохнул Чугунков. – Теперь ты…
Трудно гадать, трудно объяснять – да и нужно ли это делать? – почему с такой неохотой и с нехорошим ощущением темноты встал во весь рост Иноземцев, почему не сказал ни слова Чугункову: дескать, нет во мне уверенности, и руки и ноги сводит страхом, судорогой. Понял бы его Чугунков, точно понял. Ничего, что Чугунков был грубым парнем и густо ругался матом. Это все ерунда. Это не главное. Чугунков был человеком. И душевность в нем была, только, может, не на поверхности, а глубоко, как в арбузе семечки. И тем более он знал, что Иван не трус, что с танками бился. Вот только никогда в жизни не приходилось Ивану убивать человека ножом темной ночью, напав на него сзади. Не учили его этому.
Ничего не сказал Иноземцев. Осторожно пошел вперед. Мало ли чему не учили в мирное время! А сейчас война. И у него своя задача. У Чугункова – своя. Взрывчатку под бензохранилище закладывает Чугунков. Потом, если все будет нормально, Чугунков и Степан к машинам придут. Бензинчиком их, словно нитками, свяжут. И фейерверк получится, когда спичка чиркнет. Если же кто-то помешает или не сумеет Иноземцев бесшумно снять часового, и такой вариант учтен, рванут разведчики бензохранилище. И в горы!
Приблизился Иноземцев к навесу, всматривается. Что за черт! Нет часового. Словно он сквозь землю провалился. Зло стало разбирать Ивана. И позабыл он о страхе. Гибкость в руки, ноги вернулась… Идет он бесшумно от машины к машине, часового ищет. Вдруг дверка одной из кабинок открывается и сонный голос картаво вопрошает: