– Хотя бы так, – согласился Иван. И тут же коварно спросил: – Но откуда персонал про твое понимание узнает?
– По глазам догадаются.
– Что же с тобой делать? – В голосе Иноземцева была неподдельная растерянность. – Не вести же такого грязного к майору Журавлеву. А вдруг по тебе вши ползают?
– Не находил, – смутился Степка.
– Когда найдешь, тогда и разговаривать про это поздно. Жди меня здесь.
Иван передал Степке сверток, а сам вошел в баню. Дверь взвизгнула, словно ее ущипнули. Степка почувствовал, как запылали его щеки.
Отсюда, с середины горы, поселок казался лежащим в чаще. Темнота оседала в нее слоистая, точно пирог. На дне она была густой, непрозрачной, редела по склонам, а выше обволакивала вершины чистой, словно первый снег, синевой.
Где-то за горами перекатывалось эхо взрывов. Тяжело, неуклюже. Но это было далеко, потому что желтые всполохи не метались по небу, а звуки непременных в боевой обстановке ружейно-пулеметных выстрелов не слышались вообще.
Скрипя колесами, в гору ползла телега, которую тащили два крепких, толстоногих битюга. На телеге лежали узкие ящики из-под зенитных снарядов. Солдат в длинной шинели шел рядом с телегой. В одной руке вожжи, в другой самокрутка. Запах от махорки был едким. Затягиваясь, солдат ловко прятал самокрутку в рукав.
Из-за скрипа колес Степка и не услышал, как распахнулась дверь бани и на улицу торопливо вышел Иноземцев.
Он заговорщически шепнул Степке:
– Айда…
Мальчишка отрицательно покачал головой. И тяжело вздохнул.
– Не дури… Слушай старших. В коридоре будешь грязь смывать. Возле печки. Никого там нет, кроме солдата-истопника.
Желтоватый огонек, вырывавшийся из распахнутой заслонки, ложился на колотые чурки, горкой белевшие возле печи.
Истопник сидел на корточках. Его большие колени, замусоренные мелкими щепками, попадали в пятно света, отражаемое топкой. Но ни плеч, ни лица Степану разглядеть не удалось. И он понял, что здесь темно, что здесь можно мыться без стеснения.
– Раздевайся ловчей, – повелел Иноземцев. – Вода в шайке простынет.
Степан не видел шайки и не видел пара, весело вздымавшегося над ней. Но он чувствовал тепло у своих ног. И слышал, как за стеной звонко разговаривали женщины.
– Дядя Ваня, а вы? Разве сейчас мыться не будете?
– Здесь?! Там бы я помылся. – Иван кивком показал на стенку, за которой весело разговаривали Женщины. – Да меня не пустят…
Рация трещала тоскливо и надоедливо, как сверчок. Керосиновая лампа с чистым высоким стеклом в меру своих сил освещала прокуренную, заполненную людьми комнату.
Томительно тянулось время, а майор Журавлев все не вызывал к себе ни Степку, ни Ивана Иноземцева. Одни офицеры входили в его комнату, другие выходили. И когда открывалась дверь, Степан видел домашние льняные занавески и край стола, заваленного картами.
Было душно. Иноземцев снял шапку. И волосы у него оказались взмокшими.
– Шумно очень, – сказал Степка.
– Штаб! – Ответ Ивана прозвучал многозначительно.
– А если за стенкой стать, то гудят, как на колхозном рынке.
– Сколько тебе лет? – спросил Иван.
– Тринадцать.
– А питюкаешь, как взрослый.
– Что такое «питюкать»?
– Говорить, рассуждать.
– Это есть, – согласился Степка. – Все взрослые в один голос утверждают, что язык у меня подвешен здорово.
– Тоже неплохо, – рассудительно заметил Иноземцев. – В жизни вполне может пригодиться. Помню, на базу ко мне лектор приезжал. Сорок пять минут проговорил, это у них по-хитрому академический час называется, потом сумму за это дело получил. И угостил я его, как водится, водочкой, балыком… Все не ящики таскать…
Иван, безусловно, намеревался развить мысль и дальше, но из комнаты командира полка вышел лейтенант и сказал:
– Иноземцев, давай со своим мальчишкой. Командир полка ждет.
Иван посмотрел на Степку, кивнул: дескать, держись!
Ордена и медали блестели на груди майора. Они настолько приковали внимание Степана, что он даже не посмотрел на лицо Журавлева, как всегда, замкнутое, неулыбчивое. Поэтому не смутился, не растерялся. И это понравилось майору. Он протянул мальчишке руку и сказал:
– За автопарк спасибо. Представлю к медали.
До Степки не сразу дошел смысл сказанного. Рука майора была теплой, будто из перчатки. В петлицах краснели по две шпалы. И Степке вдруг захотелось стать взрослым и командовать полком вот так, опираясь ладонью на топографическую карту. Он даже вздохнул.
– Большой личной храбрости паренек, – заметил Иноземцев. – Только мал еще в самостоятельное путешествие пускаться.
Последнюю фразу Иноземцев продумывал весь вечер. Твердил ее, чтобы не забыть. И в последний момент запамятовал одно слово – вместо поездки сказал путешествие. Иван предполагал, что этим вскользь высказанным замечанием он подаст майору мысль поручить ему, Иноземцеву, сопровождать Степана до Туапсе. И тогда он увидит свою Нюру. И она будет говорить ему какие-то слова. А он – смотреть на нее и радоваться.
– Значит, отца искал?
– Пробовал, – ответил Степка.
– Покажи адрес.
Бумажка с адресом была потертой, как старая стелька.
– Разберете? – спросил Степка.
– Разберу. – Майор положил бумажку на карту. – Домой поедешь в двадцать три ноль-ноль с санитарной машиной. Предупреждаю, никаких фокусов – в Туапсе и прямо к маме. А с отцом я найду способ связаться. Мы это мужское дело уладим без твоей помощи.
Майор критически осмотрел одежду мальчишки, поморщился.
– Нет шаровар, товарищ майор, – доложил Иноземцев, привыкший понимать командира без слов. – Размеры великоваты.
Майор недовольно снял трубку, резко крутанул ручку телефона.
– Дайте склад ОВС… Кто это? Слушай, сейчас Иноземцев привезет к тебе мальчишку. Подбери для него шапку и шаровары.
После штабной духоты ночь показалась свежей необыкновенно. Воздух был сухим. Холод на первых порах не чувствовался. И тело будто бы уменьшилось в весе. И Степке хотелось не идти, а бежать под гору.
Иван же, наоборот, не ощущал легкости в теле. Ночь не казалась ему прекрасной. Он думал о Нюре… И костил майора за черствость, за непонимание его, Ивана, мук и переживаний.
Склад ОВС состоял из двух машин-фургонов, покрытых длинной маскировочной сетью. В одном из фургонов теплился огонек. И старшина, пожилой, очкастый, согнувшись, сидел за маленьким столиком, колдуя над накладными.
Шаровары нужного размера отыскались быстро. И Степану тут же было велено надеть их.
Сняв старенькие, рваные брюки, он вынул из кармана пистолет, подаренный ему Чугунковым в разведке. Иноземцев нахмурился. Забрал оружие.
– Дядя Ваня! – взмолился Степка.
– Я уже тридцать лет дядя Ваня… Не игрушка это. И закон на такой случай определенный есть. Строгий очень.
Были, конечно, слезы. А если вернее – две слезинки. Покатились они к губам, оставляя за собой блестящие дорожки. Хорошо, что в фургоне было темно и никто эту слабость Степана не заметил.
Нюра вскрикнула и схватилась за сердце. Из тряпочки на нее смотрели два холодных серо-черных глаза.
Нюру пришлось отпаивать водой. Она никак не могла понять, что ее дорогой Иван жив-здоров. А глазные протезы он передал со Степкой так, на всякий случай. Иноземцев ясно написал об этом в письме: «Протезы я подобрал точь-в-точь под цвет своих глаз. Мало ли какая может со мной беда приключиться. Путь до Берлина долог. А после войны такие штуковины будет достать не просто. Уж поверь моему большому торговому опыту».
Всхлипывая, Нюра твердила:
– Страсти-то какие!.. Страсти…
Мать онемела, увидев Степку.
Было раннее утро, и туман стлался над улицей. Степан стоял на пороге в этом тумане. И Нине Андреевне на секунду почудилось, что она видит сон.
Она не произнесла ни слова, лишь бестолково улыбалась. А Любаша всплакнула маленько. И, обняв брата за шею, сказала:
– Дуралей…
Для Степки опять началась обыкновенная домашняя жизнь.
Между тем что-то непривычное вкралось в короткие дни поздней осени. Это казалось особенно непонятным, потому что осень тянулась как осень: с дождями и солнцем, с неранними, закутанными в туман рассветами, с сумерками, густеющими к вечерним часам с панической поспешностью. Небо обряжалось в облака, словно в шубу. И они были белыми, курчавыми. Не облака, а шерсть барашка.
Листва облетела. Смотреть на ветки теперь можно было лишь с чувством некоторого сожаления: до того сиротливыми и жалкими они выглядели. Но ничего необычного, непривычного в этом не было. Так же сиротливо раскачивались черные мокрые ветки и прошлой осенью, и позапрошлой, когда еще не гремела война и улицы тянулись чистыми, без развалин, а в окнах вместо фанеры блестели стекла. И люди не носили с собой противогазов и хлебных карточек.
Значит, причина непривычного, беспокойного чувства, заглянувшего к людям, крылась не во времени года, не в потерявших листву деревьях, а совсем в другом.
Уже несколько дней в Туапсе не объявляли воздушную тревогу…
Как же так? Почему? А ее ждали. Ждали с беспокойством, как ждут печальное, но неотвратимое известие.
Глава двенадцатая
– Я просил их прислать мужчину.
– Мне нужно сожалеть, что я женщина?
– Ради бога! – Майор Куников всплеснул руками. И решительно: – Я не требую этого. Наоборот, родись женщиной, не считал бы себя несчастным.
– Разумеется, красивой женщиной, – сказала Галя.
– Вы мне нравитесь. Если бы вы пришли ко мне в газету, вас встретили бы не так грубо.
– У вас была газета?
– До войны.
– Где?
– Далеко. В Москве.
– Я приду к вам после войны.
– Это толковый разговор. Только – для справки – я человек женатый.
– Не имеет значения. Я всегда влюбляюсь в своих начальников.
– Ценное качество!
– Как вас зовут, майор?