– Оставьте, папа, – недовольно сморщился Семен. – Вам бы только могильщиком на кладбище работать.
– Ты думаешь, там мало зарабатывают? – Паханков-старший, поеживаясь, ступил в воду.
– С осени в школу? – спросил Семен.
– Да. Ты тоже?
– Не знаю. Я работаю. Отец от Рыбкоопа фотографию возле рынка открыл. Я при нем. Заходи к нам. Сфотографирую. Бесплатно. На фронт бате пошлешь.
– Зайду, – сказал Степка.
– Хорошо, когда не бомбят, – сказал Семен.
– Хорошо.
– И когда погода такая…
– Хорошая…
– Да. А вода?
– Хорошая, Семен… На все сто вода!
Паханковы сняли с себя все, потому что берег был пустынен. Поеживаясь и пересмеиваясь, пошли в воду.
Степка, наоборот, по-быстрому оделся. Заспешил прочь. Он не хотел, чтобы Паханковы увидели медаль на его рубашке. Вернее, пусть бы увидели и прочитали, какие слова написаны: «За отвагу!» Но они стали бы расспрашивать, как да что. А Степка не желал пускаться в объяснения. Не потому, что он зазнался. Нет, нет!
О вещах, дорогих сердцу, хочется говорить не с каждым. Хочется, чтобы тебя понимали с полуслова. Как он Любашу.
– Почему ты пошла на фронт? Ты же хотела убежать отсюда далеко-далеко… На острова Туамоту.
– Где растут пальмы и прыгают обезьяны… – мечтательно, словно рассказывая сказку, произнесла она. Смолкла.
И какое-то время смотрела мимо брата, точно там, за его спиной, видела широкий прилив океана, узкие пироги и чернотелых ловцов жемчуга с белоснежными кораллами в ушах. Потом тоскливая улыбка тронула ее припухшие, потрескавшиеся губы. Взгляд отвердел. И она ответила:
– Я вдруг поняла, что подохла бы на этих островах со скуки.
Последняя засада
Земля лежала под инеем, тонким и чуточку сизым от хмурого рассветного неба, нависшего над горами. Дорога белесой лентой разматывалась вдоль склона, по которому вниз, к оврагу, сбегали каштаны с широкими безлистыми кронами, тоже прихваченные инеем, но не такие светлые, как дорога.
Впереди на взгорке маячило подворье. И дым валил из трубы, пригибаемый ветром к длинной, одетой в железо крыше.
Четверо бойцов красного кавалерийского эскадрона – Иван Поддувайло, Семен Лобачев, Борис Кнут, Иван Беспризорный – ехали на лошадях и вели негромкий разговор.
– Это тот дом, – сказал Поддувайло. Он был старшим группы. – Здесь окрест километров на пятнадцать другого жилья нету. Нужно заслонить егерю путь к югу. Пужнуть его выстрелом в случае чего…
– Верно, – согласился Кнут. – Если он смоется в заповедник, тогда амбец. Тогда можно разматывать портянки и сушить их на солнышке.
– Почему? – пробурчал Лобачев.
– Потому, что Северокавказский заповедник он знает лучше, чем ты свои грабли.
– Некультурное сравнение, – вмешался Беспризорный. – Огрубел ты, Борис. Можно сказать, знает лучше, чем ты свои пять пальцев.
– Это тебе для стихотворений культурные сравнения нужны. А жизнь на них плевать хотела. Она со всякими дружит – и с культурными и с бескультурными.
– Прекратите чепуху молоть, – строго сказал Поддувайло. – Слухайте приказание. Красноармейцы Лобачев и Кнут, ступайте в овраг и как можно швыдче выходите вон к тому карьеру. Ясно? Мы с Беспризорным пойдем прямо в хату…
– Опасно, – заметил Лобачев.
– Все равно вражину брать нужно. Прикрывайте.
Борис Кнут и Семен Лобачев слезли с лошадей.
Было раннее-раннее утро. Дул резкий ветер. Тучи, лохматые и седые, лениво надкусывали горы. И горы стояли без вершин, словно люди без шапок. И тишина была белой и немного сладкой от запаха прелых листьев.
Опустив морду, лошади с большой осторожностью ступали по скользким листьям, под которыми дремал овраг. И голые прутья кустарников мокро хлестали их по ногам и по крупам.
– Как ты думаешь, Семен, – спросил Боря Кнут, – у этого старого паршивца самогон есть?
– Заботы у тебя несерьезные, – ответил Лобачев укоризненно.
Боря Кнут не смутился. И не без хвастовства заявил:
– Я и сам несерьезный. Таким меня папа с мамой сладили.
– Среди людей живешь.
– Люди разные встречаются… Человек, он, понимаешь, Семен, как арбуз. Его же насквозь не видно. Это только в бутылке все ясно и прозрачно.
– Болтун ты, Борис… Уж лучше что-нибудь про любовь бы рассказал, про женское сердце…
– У кого что болит, тот про то и говорит, – усмехнулся Боря Кнут. – Относительно Марии сомневаешься. А ты плюнь на сомнения. К сердцу прислушайся. Там и ответ найдешь. Тем более не спец я по женской части. Женщины любят красивых и серьезных.
Овраг круто уходил вверх. Узкие камни лежали один на другом долгими желтыми пластами.
– Нам здесь не выбраться с лошадьми, – сказал Боря Кнут. – Лошадей привяжем в овраге. Им тут спокойней будет и безопасней. Вдруг тот псих стрелять начнет. Он птица непростая. Связным в банде Козякова был…
Семен Лобачев вздохнул:
– Места, конечно, необжитые. И даже жуткие.
– В том-то и заковырка. Как сказал бы Поддувайло: «Я тебе бачу, а ты мене ни». Может, старый черт нас давно на мушке держит. И наши молодые жизни от его фантазии зависят.
…Привязав лошадей, они выбрались наверх и, пригнувшись, пошли прямиком к карьеру. Дом егеря Воронина был отсюда на расстоянии полусотни метров. И они хорошо видели, как Иван Беспризорный, вскинув винтовку, присел за забором, а Поддувайло поднялся на крыльцо. Он недолго стучал в дверь. И ему открыла женщина в ярком сине-красном переднике. Он что-то сказал ей, а потом они скрылись в доме. Вскоре в дом пошел Иван Беспризорный. Было впечатление, что Поддувайло позвал его, выглянув в окно. Семен забеспокоился:
– Может, нечисто там. И помощь наша требуется.
– Не дети они. Знак дадут. Криком или выстрелом.
– Знака нет – все спокойно. Так я понимаю?
– Правильно понимаешь, Семен. Кажется, старый хрен без боя сдался. Или дурака валяет, овечкой прикидывается.
– Закурим?
– Не грех.
Они не успели закурить. Из дома егеря Воронина вышел Поддувайло. Позвал их.
– Взяли? – спросил Кнут.
Поддувайло покачал головой:
– Утек. Старуха, значит, жена евонная, бачила, что в ночь он подался. Собрал жратвы, ружье, патронташ…
– Да, – подтвердила старуха, – собрался как для большого обхода. Только сказал: не жди, а поспешай к дочке в Курганную.
Она произносила слова без страха, но как-то злобно, словно едва сдерживала себя.
– Складно очень говоришь, мать, – прищурился Боря Кнут. – Точно молитву читаешь. А я скажу: обыскать прежде дом следует, Все закоулки, погреба, кладовки проверить.
Лицо у старухи не дрогнуло и взгляд не потускнел. Она продолжала говорить быстро. И все так же – с ожесточением. Точно избавлялась от тяжести.
– Воля ваша. Господь свидетель, правду сказываю. И утруждать себя обыском вам не нужно. Сама покажу. Склад тута есть. С оружием и припасами. На банду мой хозяин работал, чтоб ему, царица небесная, пути не было. Помогите мне горку сдвинуть.
Горка с посудой стояла в первой большой комнате, которая могла считаться и прихожей, и гостиной, и столовой, и залой. Из этой комнаты вправо и влево вели по две двери. Таким образом, в доме имелось пять комнат. В одной из них, где нежно пахло хорошими духами, Кнут увидел на смятой постели иностранную книгу. И очень удивился, хотя и не понял, на каком языке она написана.
– Чья? – спросил он. – Кто у вас в доме по-буржуазному читает?
– Анастасия.
– Родственница?
– Сам-то велел называть ее племянницей. Только мы в родстве с полковником Козяковым не состоим. Дочкой она ему доводится, – ответила старуха.
– Где же теперь прячется эта Анастасия?
– Ушла. – Хозяйка посмотрела на Борю так, что у него мурашки на спине выступили. Боря винтовку крепче сжал. Семену Лобачеву шепнул:
– Ты выдь, посиди возле дома. А то вдруг нас здесь как котят передавят. Сомневаюсь, что старый черт далеко смылся.
А в это время Поддувайло и Беспризорный возились с горкой. Она была вделана в пол. Закреплена, видимо, на винтах. И хотя трещала, но не двигалась.
– Под горкой лаз в погреб, – словно шипя, говорила старуха. – Он меня выгонял, как собаку, ежели туда спускался. Ну да окна в доме есть.
– Секрет тут какой-то, – сказал Беспризорный.
– Полки пробуйте. В полках хитрость, – подсказала хозяйка.
Тогда Поддувайло обратил внимание, что ребро левой полки, второй снизу, залапано и что на полке ничего не стоит. Он двинул полку ладонью, и весь левый нижний отсек пополз в стену. Из черной пасти погреба дохнуло сыростью.
Старуха зажгла керосиновую лампу. Подала ее Ивану Поддувайло, который уже стоял на лестнице, спустившись в погреб больше чем наполовину. Пламя, изогнувшись, лизало стекло, и копоть убегала вверх длинной, расширяющейся книзу дорожкой.
Иван принял лампу. Держа ее над головой, спустился в погреб.
Вначале он молчал. Наверно, осматривался. Потом громко сказал:
– Хлопцы! Под нами целое богатство.
Боря Кнут крикнул:
– Иван, я к тебе!
Через несколько секунд он стоял рядом с Поддувайло в низком, но широком и длинном погребе. И считал вслух:
– Три пулемета. Винтовок… Раз, два… Семнадцать, восемнадцать… Двадцать четыре винтовки. А это, конечно, гранаты. И в ящиках гранаты.
– В ящиках патроны, – ответил Поддувайло, который успел сорвать крышку с одного ящика. Патроны лежали по пятнадцати штук в небольших коробках из промасленного картона. Поддувайло разорвал коробку, и патроны заблестели у него на ладони.
– Девять ящиков – это много, – сказал Боря Кнут. – Это тебе не хулиганство. А настоящая контра… Я вот одного, Иван, не пойму. Ведь сейчас не восемнадцатый год и не двадцатый… Тридцать третий, можно сказать, свое оттопал. И вдруг саботаж. И бандиты, как грибы после дождя, повылазили. Ты, Иван, коммунист. Ты и сведи мне концы с концами…