– В бауле-то что? Посмотри в баул!
В трусах и в майке Жан поспешил к столу, щелкнул замком.
– Что-то есть, – сказал он обрадованно.
– Бестолковый ты… По всему пора догадаться, что не пустой.
– Мамочка! Кирпичи! Кирпичи в газете. Целых три штуки.
– Подменили, – спокойно сказала Марфа Ильинична. – Я так и думала, что подменили…
– Вы этой шлюхе деньги не отдавайте! – закричал Жан разгневанно и нервно.
– Она ни при чем. Милиция подменила, – спокойно ответила Марфа Ильинична и плотно поджала губы.
– Все равно мы не должны нести убытки.
– Убавь голос, – поднялась Марфа Ильинична. – Да не маячь перед родной матерью без порток, бесстыдник!
– Я сейчас, мамочка. Я моментально.
Он убежал в другую комнату, не прикрыв дверь. Она заглянула в баул, взвесила кирпич на ладони. Спросила громко:
– Уверен, что тебя не проследили?
– Премного.
Она задумалась. Поглаживала кирпич, будто ласкала. Вдруг спросила:
– Ну а если с собакой?
– Я махру в трех местах ронял, мамочка, – беспокойно ответил Жан. И добавил поспешно: – Как вы учили.
– Мне тайник этот с самого начала не по сердцу был, – сказала Марфа Ильинична.
– Ой, мама… Опять двадцать пять. – Жан появился теперь уже одетый. – Не могла же интеллигентная, хрупкая женщина таскать вам баулы да корзины, точно лошадь.
– Не в глаз, а в бровь… У этой хрупкой женщины бедра как лошадиные.
– Зря, мама… – возразил Жан. Правда, не очень уверенно. И даже опасливо.
– Противоборствуешь? Разума не приложу, Жан… Однажды ты ее шлюхой называешь, вторижды – интеллигенткой, хрупкой да красивой. Таишься что-то… Сдается мне, влюбился в нее? Али ревнуешь?
– Мне двадцать лет, мама. А я на вас работаю. Получку до последней копейки на этот стол кладу. Вы же мне от щедрот своих по пятерке на кино выдаете. При таких деньгах, опять же рост мой учитывая, у меня век невесты не будет.
– Глупый, – ласково, нараспев произнесла Марфа Ильинична. – При такой маме у тебя все будет. Что надулся как индюк? Таньку пожалел… На родную мать рассердился. Эх! Глупый, глупый… Своя матка бья не пробьет, а чужая гладя прогладит.
– Вам легко говорить. Вы старая…
Марфа Ильинична руки в бока. Глядит козой:
– В старухи отрядил. Рановато, сынок! Мне пятьдесят шесть лет. Да если я захочу, ко мне еще сватов засылать станут. При моем доме, при моем саде, при достатке моем…
Усмехнувшись, раздумчиво покачала головой Марфа Ильинична:
– Только не захочу я этого, не пожелаю… Для тебя живу, для сына своего… А Танька пустая. На мужиков падкая. Думаешь, она за тебя не пойдет, роста твоего постесняется? Ничего подобного. Посулить ей богатство нужно… И все хлопоты!
– Вот и посулите. – Жан, кажется, испугался собственного упрямства.
– Нет! – словно отрубила Марфа Ильинична. – Старше она тебя на четыре года. Мужиками избалована.
– Красивая да гладкая…
– Слышал, как в народе говорят: на гладком навоз кладут, а на рябом пшеницу сеют.
– Рябая мне не нужна.
– Без тебя знаю. И сама обо всем позабочусь, – эти слова она произнесла строго. Но потом ласка появилась у нее в глазах. Она приблизилась к сыну, положила руки ему на плечи. – Думаешь, для чего я в городскую баню вот уже второй месяц хожу? Невестку себе присматриваю. Жену тебе, глупенький. В бане девчонки-то без маскарада, как под стеклышком…
– У меня свои глаза есть, между прочим, – напомнил уныло Жан. – И потом, душа-то в шайке не моется. Ее-то как разглядишь?
– Хватит! – нахмурилась Марфа Ильинична. – Спать пора. А мне еще помолиться надо.
Она пошла в угол, где под потолком висела большая широкая икона – Дева Мария с младенцем Иисусом на руках. Опустилась на колени. В это время в наружную дверь громко постучали.
– Матерь Божья, пронеси и помилуй… – зашептала Марфа Ильинична. Кивнула сыну: дескать, ступай к двери, спроси.
– Кто там? – Голос у Жана был неуверенный, дрожащий.
– Откройте! Милиция!
Жизнь вообще, семейная в частности
Каиров обнял Нелли. По-отечески поцеловал ее в обе щеки. И она поцеловала его.
Золотухин прошел вперед. А они замешкались у крыльца. И Каиров сказал:
– Пойдем. Я хочу рассмотреть тебя при свете. Перила – их было видно в темноте – подпирали крыльцо, но длинные ступеньки оставались невидимыми. И Нелли посветила фонариком, а Каиров держал ее под локоть.
Дверь, которую успел открыть Золотухин, оголила светлый проем, прикрытый колышущимися портьерами. Каиров поднялся на крыльцо. И его крупная фигура едва протиснулась сквозь дверь, а занавески он раздвинул руками.
Нелли поставила графин с вином на стол. Подошла к Каирову.
– Постарела я? Сильно? – спросила она с надеждой, чистой и чуть-чуть забавной.
– Что значит постарела? Я не постарел, а в твои годы… Тридцати нет.
– Скоро двадцать восемь.
– Двадцать восемь? Я этот возраст за детский считаю. Вот когда тебе будет шестьдесят, а мне девяносто, ты придешь, спросишь: «Постарела, Мирзо Иванович?» А я отвечу: «Шутишь, Нелли, ты стала зрелой женщиной».
– Вы такой же веселый человек, как и прежде…
Каиров и вздохнул и улыбнулся:
– На том стоим, Нелли… Грусть – она хуже старости.
– Раздевайтесь, Мирзо Иванович. Нелли заговорит кого угодно.
– Ладно, Золотухин, – Нелли сказала с улыбкой, но решительно, – не проявляй остроумия.
Каиров посмотрел на стол. Покачал головой, вздохнул:
– Сдаюсь… Тут уж ничего не поделаешь…
– Сейчас мы организуем патефон. И довоенные пластинки, – сказал Золотухин и ушел.
– Как живете? – спросил Каиров, передавая Нелли шинель.
– По-семейному…
– Не ругаетесь?
– Он так выматывается на службе, что не способен даже ругаться.
– Мне не нравится твой ответ, дочка… Аршалуз Аршаковна просила передать тебе привет. И велела разузнать все о твоем житье-бытье.
– За привет спасибо. Житье-бытье у меня обыкновенное. А для военных лет – прямо хорошее. У других мужья на фронте, а мой рядом. У других дома разбомбили, а наш целый…
– Не нравится мне твой голос, Нелли.
– Ой, милый Мирзо Иванович, мне много чего не нравится.
– Выкладывай.
– Пойдемте на кухню. Умывальник на веранде, но там нельзя зажигать свет.
– Тогда я сниму китель.
– Конечно. Повесьте его на спинку стула.
Каиров склонился над белым эмалированным тазом, а Нелли сливала воду, держа обеими руками коричневый глиняный кувшин с черным широким орнаментом.
– Говори, – попросил Каиров.
– Что?
– Он тебя любит?
– Да.
– А ты?
– Вы же знаете.
– Он хороший человек.
– Хороший.
– Чем же еще недовольна?
– Засосала меня семья!
– Вай! Вай! Некрасиво говоришь.
– Домохозяйка я. Повариха, прачка, садовник, огородница…
– Полезные специальности.
– Я литературу люблю. На педагога хотела учиться.
– Еще не поздно.
– Легко говорить. А мне газету почитать некогда, не то что книгу.
– Э… Умение выкраивать время – это тоже талант.
– Сколькими же талантами должен обладать человек, чтобы прожить так, как он хочет?
– Видимо, многими. Однако к талантам нужна еще одна штука – сила воли. Иногда ее подменяет везение…
– Тогда все верно. – Нелли подала Каирову полотенце. – Значит, я на своем месте. И Золотухин здесь ни при чем… Понимаете, когда-то вы давали мне маленькие задания, пустяковые… А я, дура, думала, что вот так, от одного дела к другому, смогу стать оперативным работником. Человеком полезным… Увы, наивные мечты кончились детьми и корытом…
– Видишь ли, Нелли, – они еще минуту стояли на кухне, – возможно, у вас с Золотухиным где-то и не все ладно получилось. Но нельзя игнорировать и то сложное время, в которое мы живем. Не погибни от пули бандита Гена Мироненко – и твоя жизнь могла сложиться сейчас иначе. И ты бы не стояла, как говоришь, у корыта, а может быть, работала разведчицей в тылу врага… Или исполнилась первая мечта – и ты читала бы литературу в школе… Понимаешь?
– Понимаю… А поныть иногда все равно хочется.
Каиров засмеялся, хлопнул Нелли легонько по плечу:
– Ребенок ты еще маленький… А говоришь, постарела.
– А что мне еще говорить…
– Правильно. Тема исчерпана. Молчание… Нет, дочка, ты мне открылась, теперь моя очередь. Слушай, жизнь сложна, но и несовершенна. И мы в этой жизни не случайные гости, а бойцы. Так уж повелось, что у бойцов не спрашивают, кем бы они хотели быть, чем бы желали заниматься. Наше дело бороться за то, чтобы жизнь стала лучше. Я, сама знаешь, только и занимаюсь тем, что разных подонков и сволочей вылавливаю. А душа у меня, между прочим, к другому лежит. Если бы жизнь была идеальной, если бы не было на земле врагов рабочего класса, я знаешь бы чем занимался? Не поверишь, засмеешь… Я бы растения домашние выращивал…
– Цветочки?!
– Это для человека непосвященного они цветочки, травки, кустики. А у них имена есть, да еще какие… Мирзина африканская, санхезия благородная, бегония королевская, рафиолепис индийский, арегелия представительная… Вот так-то, милая. Я недавно роман одного американца прочитал про сыщика Ниро Вульфа. Толковый такой сыщик, ленивый, правда. Так он, дочка, не только всякие убийства раскрывает, но и выращивает орхидеи самых редких, самых знаменитых сортов.
Нелли ласково положила руку на плечо Каирова, тихо и очень искренне сказала:
– Мирзо Иванович, вы хороший…
– Хороший, хороший… Лучше некуда. А бедные цветочки возрастают сиротинками.
Они вернулись в комнату.
Золотухин поставил на пластинку круглую, как луковица, мембрану, спросил:
– Подходит?
Песенка была глупенькая, но очень модная в довоенное время. И мелодия была простенькая, приятная. Вадим Козин пел слащаво, по-женски. Однако настроения песня рождала мирные, беззаботные. И слушать ее было приятно.
Хмуришь брови часто,