– Одна?
– Никого больше нет.
– Беда, – сказала Марфа Ильинична. – Несчастье.
Дешин меняет показания
Его вызвали ночью. После двенадцати. Заскрежетал замок. И дверь, скрипнув, вывалилась в коридор. Грязная стена, близоруко высвеченная лампочкой, словно подталкивала выводного, который не остановился в дверном проеме, а шагнул в камеру. Сухо сказал:
– Собирайся.
– Совсем? – без всякой надежды спросил Дешин. И что-то оборвалось у него под дыхом, и он почувствовал, что лицо, и руки, и все тело его мокрые, словно он стоит под дождем.
Выводной ничего не ответил. Снял с плеча карабин, поставил на пол. Приклад грохнул о доски, точно выстрел. Предчувствия Дешина усилились. Он спустил ноги с нар, поднялся, не ощущая собственного веса. Подумал, что сделает шаг и упадет, бесшумно, плавно, как поставленная на ребро бумага. Он хотел накинуть шинель, но выводной остановил:
– Не надо.
– Может, и сапоги возьмешь, – сказал Дешин. – У шофера они всегда ноские.
– Прекратите разговоры! – отрезал выводной.
В коридоре Дешин увидел начальника караула, младшего лейтенанта, и с ним двух солдат. Вооруженных. Он сказал начальнику караула:
– Не имеете права. Вы обязаны показать мне ответ. Я просил о помиловании.
– Не дрожите, – ответил младший лейтенант. – Вас вызывают на допрос.
Слегка закружилась голова, вес стал возвращаться в тело. И Дешин почувствовал под собой цементный пол. И похвалил в душе выводного, что тот не воспользовался его минутной слабостью и отказался от сапог.
Свет в кабинете поставили так, чтобы освещался только стул, на котором будет сидеть допрашиваемый. Каиров отодвинул кресло в дальний угол кабинета. И оттуда мог спокойно следить за ходом допроса.
Как и договорились, Чирков начал без предисловий.
– Дешин, я допрашивал вас уже четыре раза. Поэтому опустим формальности. Уточним детали.
– Слушаю вас, гражданин следователь, – с готовностью ответил Дешин.
– Вот и отлично. Припомните, в какое время, где и куда майор Сизов просил вас его подбросить?
Нет. Дешин не вздрогнул. Он только оторопело посмотрел на Чиркова. Насупился. Глуховато ответил:
– Я не показывал это на следствии.
– Знаю… Поэтому спрашиваю.
– Если знаете, нечего и спрашивать.
– Дешин, полное и самое откровенное признание – наш единственный шанс спасти жизнь. Я вас не обманываю, Дешин. Дело может быть пересмотрено лишь в том случае, если вскроются какие-то новые, особые обстоятельства. В ваших интересах говорить только правду.
– Я и говорю правду.
– Не всю.
– Меня помилуют? – с надеждой спросил Дешин, глаза забегали, казалось, из них вот-вот брызнут слезы.
– Возможно, – голос невидимого Каирова, прозвучавший из глубины кабинета, казалось, напугал Дешина. Он внезапно сник, расслабился.
Чирков покачал головой:
– Будете молчать?
– Нет… Я скажу, – вяло ответил Дешин. – Майора Сизова встретил после обеда, когда вышел из солдатской столовой. Сизов спросил, как у меня сегодня со временем. Я сказал, что вечером отправляюсь в рейс. Он сказал: «Выбирайся раньше, подкинешь меня в Перевальный».
– Вас не удивила эта просьба?
– Нет. Я уже раза два или три возил майора туда.
– Для какой цели?
– У начальства не спрашивают.
– А все же? Он поручал вам перевезти груз или пассажиров?
– Нет. Он ездил один. Там госпиталь… Понимаете, гражданин начальник? – Дешин развел руками. И жалкое подобие улыбки появилось на его лице.
– Объясните, – сухо потребовал Чирков.
– Молоденькие медицинские сестры. Там даже я с одной познакомился. А майору и бог велел иметь среди них зазнобу.
– Кто она?
– Не могу ответить.
– А женщина, с которой встречались вы?
– Женщина? – удивился Дешин. Возразил печально: – Она еще почти девчонка.
– Фамилия?
– Не спрашивал. Аленкой ее зовут. Там все знают.
– Дальше? – поторопил Чирков. Если бы Дешин мог хорошо видеть лицо следователя, он бы легко понял, что капитан недоволен его вялыми, неопределенными ответами.
– Вечером, значит, я поехал. Затормозил у госбанка. Там ко мне в кабину сел майор Сизов. На третьем километре велел остановиться, друга, значит, забрать нужно было.
– Друг не ожидал майора у трансформаторной будки?
– Не… Он был в общежитии рыбзавода. Майор вылез. А мне фляжку с водкой оставил. Я в тупичок съехал, чтобы автоинспекцию не раздражать. Там и приложился к фляжке…
– Вас не удивило, что майор дал вам водку?
– Нет. Он всегда что-нибудь давал. Водки ли, папирос…
– А когда же вы задавили майора?
– Сам не пойму. Выпил. Вздремнул маленько… Когда пришел в себя, майор был готов.
– Почему вы скрыли это обстоятельство на следствии? – спросил Чирков.
– Я боялся… За нетрезвый вид получить больше.
– Получили под завязку… – подал голос Каиров. – А скажите, куда вы девали фляжку?
– Кажется, она осталась в кабине.
Ответ не удовлетворил Каирова:
– А если точнее…
– Я не брал ее.
– Выходит, она исчезла.
– Я не брал ее, – повторил Дешин.
– Вспомните, когда вы очнулись, фляжку видели?
– Не обратил внимания.
– Жаль. Это единственное вещественное доказательство, которое могло подтвердить правдивость ваших слов. Но его нет.
– Может, фляжку взял милиционер, – сказал Дешин.
– Не думаю, – ответил Каиров. – Но мы уточним.
Госпиталь в Перевальном
В тот день хорошо светило солнце. И молодые листья, желтые и клейкие, смотрели в небо, как в зеркало. Густо пахло землей и терпкой зеленью, а когда шоссе выходило к морю и оно веером разворачивалось перед машиной, воздух свежел, словно распахивалась форточка, и можно было угадать, как пахнут водоросли, ракушки, галька.
Они ехали вдвоем. Машину вел Чирков. Каиров сидел рядом. Щурясь от яркого солнца, глядел на дорогу, обсаженную выкрашенными в цвет земли столбиками, за которой, опускаясь вдаль, светлела лощина. Разбросанные по лощине домики и заборы вокруг них казались Каирову игрушечными.
Обогнали полуторку, заполненную какими-то ящиками. Вышли на крутой подъем, оплетавший безлесную гору, чуть прикрытую мелким кустарником.
Чирков, у которого сегодня не чувствовалось холодности во взгляде и настроение было под стать погоде, рассуждал:
– Если фляжка существовала в действительности, значит, ее кто-то взял. Получается, что был третий. Кто? А если это друг Сизова…
– Нужно уточнить, были ли в тот вечер гости в женском общежитии. Возьмите это на себя.
– Слушаюсь, – кивнул Чирков.
– А про фляжку… Я, например, не вижу причин, ради которых Дешину следовало придумать эту историю.
– Я тоже… Тем более он говорил про фляжку там, еще в камере, когда вы пришли к нему сантехником.
– Он узнал меня сегодня ночью? – спросил Каиров.
– Не думаю.
– Да. Запутанная история… Кстати, вам не кажется, капитан, что «дело шофера Дешина» звучит уголовно и не выражает сути. Наступила пора дать операции кодовое название.
– Согласен. Так удобнее. Неизвестно, что мы еще здесь раскопаем.
– Будду.
– Как вы сказали? – не понял Чирков.
Каиров опустил стекло. Быстрый ветер прошмыгнул между сиденьями, потом вернулся еще и еще…
– Предлагаю назвать операцию «Будда». Вам понятно почему?
– Нет, – сознался Чирков.
– Я потом объясню…
– Дело не во мне. Такое название не понравится начальству.
– Начальство знает мои вкусы. Оно просило меня только не кодировать операции названиями цветов. Представляете – операция «Азалия». Красиво?
– Вполне.
– Когда-нибудь видели ее?
– Нет.
– О! Это роскошные густо сидящие цветы с маленькими, узкими листьями.
– У меня такое впечатление, что вы знаете все на свете.
– Контрразведчик должен обладать именно такими знаниями. К сожалению, в мире есть много вещей, о которых я не имею понятия.
В госпитале медсестру Аленку все считали похожей на мальчишку. И виной тому были не только волосы, подстриженные очень коротко, но и задиристые глаза, и походка, как у мальчишки-подростка, и манера говорить, отчаянно жестикулируя. Если учесть, что с лица она была миленькая, да еще светловолосая, всегда носила чистенький халат и белоснежную косынку, характер имела отзывчивый, то нетрудно догадаться, – она слыла всеобщей любимицей. И никто не знал и, может быть, даже не подозревал, что Аленке вовсе не нравилось, когда в госпитале ее называют Ленька и добавляют при этом «свой парень». Она все-таки была девчонкой. Самой обыкновенной девчонкой…
Месяца два назад промозглым февральским днем, когда широкие тучи шли низко, чуть ли не касаясь крыши госпиталя, и колкий дождь хлестался, точно кнут, Аленка познакомилась с шофером Николаем. Он привез какого-то майора и сидел в кабине машины. Аленка бежала через круглый асфальтированный двор в особняк, двухэтажный, с толстыми мрачными колоннами у входа, где жил весь медицинский персонал госпиталя. Николай открыл дверцу, крикнул:
– Девушка, притормози!
Она остановилась. А он сказал:
– Угости чайком, милая. Промерз как сатана.
– Беги за мной, – ответила она.
И он побежал.
Раскрасневшаяся и веселая, она напоила его чаем с крепкой заваркой и кусковым сахаром. Он пил с удовольствием. Дул на край металлической кружки. И рассказывал смешные анекдоты, многие из которых Аленка слышала раньше. Но она все равно смеялась. Ей было весело с ним. И она чувствовала, что нравится ему…
Николай приезжал еще три раза, все с тем же майором. Но дважды Аленка, как назло, дежурила. А в последний раз майор пробыл в госпитале лишь несколько минут.
Прощаясь, Николай обещал заскочить в скором времени. Но обещания не выполнил…
…Койка Аленки стояла у окна. В комнате с высокими, окрашенными в салатный цвет панелями было свежо и чисто. Широкий шкаф, поставленный к стене торцом, загораживал вход, образуя перед дверью маленький тамбур, прикрытый узенькой цветастой занавеской. Комната на троих. В центре – стол. На нем темная бордовая цветочница с молодыми веточками распустившегося граба.