его здоровой рукой за плечо, выводит из палатки, поворачивает лицом к пустыне.
— Смотри, сколько вокруг пустого, ничем не занятого места. Как думаешь, сколько здесь можно домов поставить?
— Без счета. Как звезд на небе!
— Так зачем в тесноте толкаться? Ты видел комнату, в которой Миу живет?
— Да, Владыка.
— Хочешь в такой жить?
— Да, Владыка!
— Так, в чем же дело? Построй и живи.
— А кирпичей хватит?
— Э-э-э, дорогой! Так не пойдет! Кирпичи сам делать будешь, — рассмеялся хозяин.
Думала, сейчас начнется народное ликование. Как же! Мертвая тишина.
— Мы взаправду будем во дворце жить? — робко спросила Поваррешка.
— Вы будете жить в том доме, который построите своими руками, — устало пояснил хозяин. — Построите хибару — будете жить в хибаре. Построите дворец — будете жить во дворце. Это ваш дом, выбирать вам. Мне все равно, у меня свой дом есть.
Тут Марта позвала хозяина на процедуры, а строители окружили меня.
— Миу, Владыка правду сказал? Ну, насчет дворца…
Вчера перед сном мы как раз говорили на эту тему. Поэтому я весело фыркнула.
— Скажи, мой хозяин умный?
— Умный.
— Не умный, а очень умный! А еще очень хитрый и предусмотрительный. А ты хороший строитель?
— Раньше думал, что хороший. А теперь…
— Между нами, ты пока никакой строитель. Но хозяин хочет, чтоб ты выучился на хорошего. Только он не хочет, чтоб ты учился на домах, в которых будут жить и учиться лицеисты и студенты. А для себя вы будете строить дом со старанием. Если что не так сделаете — переделаете без всяких уговоров. В общем, пока себе дворец построите, все тонкости изучите.
— Такое чувство, будто в другой мир попал, — пробормотал Ктарр. — Ну что, бездельники, во дворце будем жить, или в халупе?
Все-таки, не зря Линда выбрала Ктарра риммом строителей. Он прицепился как клещ, пока я не нарисовала ему планы всех этажей Дворца. А потом Марта пригласила меня на мокрое дело.
Запись четвертого урока много времени не заняла. Всего полстражи. Марта сказала, что я закончила земную среднюю школу, и пора думать о выборе профессии.
Ложиться спать наотрез отказалась, и даже пьяного сахара съела всего треть ложки. Пока не заболела голова, схватила одеяло и поспешила на улицу.
Недалеко от палаток горел голографический костер, звучала незнакомая песня. Ее пели, встав в круг, положив руки друг другу на плечи и покачиваясь в ритме песни. Я приблизилась, и меня тут же включили в круг. В свете костра разглядела Линду, Шурра и Мухтара. Слов они тоже не знали, но подпевали припев.
Душевно спели. Песня закончилась, и круг распался. Все расселись у костра, пустили по кругу корзинку. В корзинке оказались одноразовые стаканчики и пакетики вяленого хорошо просушенного мяса. Кто-то разлил по стаканам легкое вино. Выпили за будущий дворец, захрустели мясными сухариками. Линда откуда-то достала гитару и запела человеческую песню. Слов никто не понимал, но звучала песня красиво. Марр сел рядом со мной, и я тихонько объяснила ему, что в песне поется о людях, которые не хотят жить на одном месте. Им нужны рассветы, закаты, красота природы, новые места, новые впечатления и несложный быт. Потом зазвучала следующая песня, но голова болела все сильнее, и я отошла от костра. Завернулась в одеяло и прижалась лбом к остывающей стене железного дома.
На плечо легла рука.
— Что-то не так, сестренка?
— Голова болит. Помнишь, рассказывала, после обучения под колпаком всегда голова болит? Сегодня опять училась. Марта говорит, теперь пора профессию выбирать.
Шурртх обнял меня за талию и повел к озеру. Голова болела все сильней. Шурр что-то нашептывал на ухо, я не слушала. Автоматически перебирала ногами, зажмурившись и прижавшись к боку брата. Когда что-то делаешь, время идет быстрее. Нежные руки гладили меня по всем местам. Губы ловили мои уши. Я таяла и растворялась в этих ласках. Во всем свете остались лишь две вещи: боль и ласка.
— Шурр, как ты мог? Я тебя братом считала, а ты… — я рыдала в голос, лежа на нем, и колотила его кулачками. — Предатель! Как ты мог?
Он прижимал меня к своей могучей груди с рельефно выступающей мускулатурой и даже не защищался. Только гладил по всем местам и шептал на ухо.
— Миу, малышка моя, я с семи лет без ума от тебя. Я восемь лет ждал, когда ты подрастешь, чтоб забрать в свой дом. Ты не поверишь, как я люблю тебя. Как волновался, когда Владыка отдал тебя сюда. Миу, любимая, мне никто не нужен, кроме тебя…
— Объясни это своим серым девам, — всхлипнула я. — Как мне хозяину в глаза смотреть?
— Ты же наложница.
— Ничего ты не знаешь. Владыкам людей нельзя иметь наложниц, — я всхлипнула и двинула его кулаком в бок.
— Так ты с ним не спишь?
— Я его жена, понятно? Он даже свое родовое имя мне дал. Коррбут Ррумиу. Но это тайна.
— Что же ты раньше не сказала? Я тебя выкупить хотел… Линда говорила…
— Это было давно и неправда! Я тогда рабыней была.
— Миу, я себя подлецом чувствую.
— А ты и есть подлец, — всхлипнула и крепче к нему прижалась. — Воспользовался моей доверчивостью и слабостью…
Вот и восстановила равновесие счастья и горя. Ну, перебрала чуть-чуть счастья и наглости. В прошлое обучение легла спать вместо того, чтоб мучение принять. Но в этот раз я же честно перетерпела. Звездам полсуток не хватило, чтоб простить меня. Обидно-то как. И как теперь жить?
Вернулась в железный дом, привела себя в порядок и легла спать в своей комнате. Металась по кровати до самого утра, но так и не смогла уснуть. Встала за стражу до подъема и пошла проведать Татаку.
Татака тоже проснулась, но дыхание ее пахло плохо.
— Миу, за что меня привязали? Я что-то плохое сделала?
— А что ты последнее помнишь?
— Марр мне хвост отрубил. Потом я по воздуху лечу. Линда ругается. Несет меня в железный дом. Марта приказывает съесть белую, очень вкусную, хрустящую на зубах еду. Дальше не помню.
— Тогда расслабься и оглянись. Только ничему не удивляйся.
— Хвост? Так я его очень хорошо чувствую. То в огне горит, то словно в холодную воду окунула.
— Как ты сказала? — проснулась Марта. — Ровно горит, или волнами, вместе с сердцем?
— Волнами.
— Ох, грехи наши тяжкие. Миу, отвязываем ее, переносим на стол томографа. А ты, девочка, не шевелись. Мы все сами сделаем.
Мы перенесли Татаку на подвижный стол томографа, он загудел и проехал под аркой. Потом несколько раз дернулся вперед-назад.
— Вот оно что! Миу, взгляни.
Я подошла к экрану, но ничего не поняла.
— Это срез хвоста по шву, — объяснила Марта. — Это позвонок. Здесь артерия, а это вена. Видишь, шов распух и практически пережал вену. Отток крови затруднен. Сейчас мы сделаем маленькую сосудопластику. Ты будешь мне ассистировать.
Мы перенесли Татаку на стол, который называется «операционный», надели зеленые халаты. Марта посмотрела задумчиво на меня — и надела мне на голову круглый стеклянный шлем, а на спину повесила жужжащую коробку. Вымыли руки, надели тонкие перчатки. Раскрыли чемоданчик, в котором разложены блестящие ножички, щипчики, пинцетики и другие страшные вещи. Сама операция прошла быстро и просто. Марта приказала мне держать хвост, разрезала кожу ниже шва, чтоб обнажилась вена. Аккуратно вскрыла вену вдоль и вставила в нее трубочку. Потом зашила вену скобочками. А затем скобочками побольше скрепила кожу. Сверху залила ранку специальным клеем. Затем мы загрузили в особую мойку все инструменты, которые использовали. И выбросили в утилизатор испачканные кровью простыни и салфетки. Туда же отправили перчатки, зеленые халаты, шапочку и маску Марты. А мой шлем убрали в шкафчик.
Подготовка и уборка заняли намного больше времени, чем сама операция. Зато Татака заявила, что хвосту теперь просто холодно. Пульсации боли пропали. Но нам с Мартой до лекарей еще учиться и учиться. Костоправы мягче работают.
Я бы ей подзатыльник дала. А Марта села на корточки перед кроватью и начала у нее прощение просить. Мол, обезболивающего для котов она еще не научилась делать. Поэтому все операции идут без наркоза. Но она обязательно что-нибудь придумает, не пройдет и полгода.
Сводили Татаку в туалет, бережно придерживая хвост, и снова уложили животом вниз на постель. На этот раз веревочные петли накинули только на ноги. Марта сказала, это чтоб Татака на спину не перевернулась и всю ее работу не поломала. А чтоб Татаке было не скучно, дала головоломку. Головоломка это множество цветных кусочков пластмассы, из которых нужно сложить картинку как на листе бумаги.
Я прикатила в страшную комнату столик на колесиках с завтраком для Татаки и поела вместе с ней. Заодно продолжила обучение хорошим манерам. Все возражения отметала с ходу.
— Ты теперь доверенная рабыня. Один твой ошейник дороже двух посудомоек стоит. Хочешь, чтоб хозяину за тебя стыдно было?
Только закончился завтрак, к Татаке потянулись гости. Первым — Марр. Татака его простила за отрубленный хвост, но потом они чуть не поругались из-за головоломки. Марта выдала Марру другую головоломку и выставила за дверь.
Вслед за Марром Линда привела Хвостиков. Татака нажаловалась им, что ничего веселого в пришивании хвоста нет. Вот лежит она на брюхе как снулая рыба, привязанная к кровати, и еще два-три дня лежать будет. А жизнь мимо проходит… Хвостиков перспектива почему-то не напугала. Напротив, они подробно расспросили, как прошла операция. Я узнала, что хвост Татаки стал на один позвонок короче. Что вся операция — сплошной кошмар. На улице было жарко, хвост чуть не спекся, запаса татакиной крови нет, чтоб хвост искусственной почкой привести в кондицию. В общем, чудо, что все обошлось. А теперь нужно подождать, когда две половинки позвонка срастутся. Но самое страшное, что до сих пор обезболивающего нет.
Планерку хозяин начал как только гости покинули железный дом. Первым взял слово Стас.
— Итак, господа присяжные заседатели, разведка доложила, что наш глубокоуважаемый шеф доигрался… Мы стали образцово-показательной группой. С чем я нас и поздравляю.