После губы степенно отер, поклонился и вышел,
У очага в молчаливом раздумье хозяев оставив.
Вскоре, по обыкновению, вынесла Эванджелина
Доску для шашек. Игра началась. Старики, раззадорясь,
Вместе смеялись над промахом каждым и каждой удачей —
Цепь ли кому удавалось прорвать или дамку поставить.
В это время поодаль, в сумраке ниши оконной,
Нежно шептались влюбленные, глядя, как месяц восходит
Над океаном седым и серебряной мглою долины.
Так миновал этот вечер. В девять часов с колокольни
Звон раздался — сигнал для тушенья огней; и тотчас же
Гости, простившись, ушли. И в доме покой воцарился.
Долго, долго еще звучали слова расставанья
В памяти Эванджелины, отрадой ее наполняя.
Вот уж прикрыт был золою жар в очаге, и неспешно
Вверх по дубовым ступенькам шаги отца проскрипели.
Вскоре и девушка двинулась наверх бесшумной стопою,
Озарена в темноте ореолом лучистого света,
Словно не лампа в руках, а сама она счастьем сияла.
Вот очутилась она в простой своей девичьей спальне
С белыми занавесями на окнах, с высоким комодом,
Где на просторных полках лежали, сложены в стопки,
Шерсть домотканая и полотно — все ее рукоделье,
То приданое, что драгоценней коров и баранов, —
Верный знак, что невеста прилежною будет хозяйкой.
Вскоре сделалась лампа ненужною, ибо потоки
Мягкого лунного света, вливаясь в окно, затопили
Спальню — и сердце Эванджелины волной всколыхнули.
Ах, несказанно прекрасна была она в лунном сиянье,
Ножками стоя босыми на светлом полу своей спальни!
Ведать не ведалось ей, что в эту минуту средь сада
Медлил влюбленный впотьмах, прикован к ее силуэту.
Но про него она думала; и непонятной печалью
Сердце ее омрачалось порой, как скользящею тенью
Месячный диск в небесах затмевался на миг. Но бесследно
Таяла грусть, когда из-за мглистого полога тучи
Вновь выплывала Луна — и какая-то звездочка следом,
Как Измаил, что с Агарью ушел от шатров Авраама.
IV
Радостно солнце наутро в лучах разлилось над деревней,
Радостным блеском сверкнуло над волнами Минасской бухты.
Где корабли англичан раскачались под бризом.
Жизнь уже пробудилась в Гран-Прэ, и труд многошумный
Сотнями рук стучал в золотые ворота рассвета.
С ферм соседних и хуторов, со всей сельской округи
Шел беспечный народ, принаряженный, словно на праздник.
Шутки, приветствия, оклики, радостный смех молодежи
В воздухе ярком звенели. С полей и лугов отдаленных
По неприметным тропинкам, по следу телеги на дерне
Новые группы крестьян подходили, сливаясь друг с другом.
Вскоре, задолго до полдня, все звуки работы в деревне
Смолкли. Толпою заполнились улицы. Люди сидели
Возле дверей на скамейках, смеясь и болтая под солнцем.
Стал каждый дом бесплатной харчевней, открытой любому;
Ибо у этих простых людей, живущих как братья,
Все было общим, и с ближним делиться им было в привычку
Но Бенедиктов дом казался гостеприимней
Всех остальных: ведь была там хозяйкою Эванджелина;
Ласковой речью она привечала, и слаще был вдвое
Кубок, который с улыбкою гостю она подносила.
Прямо под небом, в саду, еще аромат сохранившем
Снятых плодов золотых, раскинулся пир обрученья.
Там под навесом в тени сидели — священник почтенный,
Честный нотариус, и Бенедикт, и Базиль добродушный.
Неподалеку, где яблочный пресс и пчелиные ульи,
Расположился Мишель-музыкант, не стареющий сердцем.
Быстро водил он смычком, и его поседелые кудри
По сторонам разлетались от ветра, и очи сверкали,
Словно горящие уголья, если сдунуть с них пепел.
Весело пел старик под хриплый мотив своей скрипки
«Tous les Bourgeois de Charte»[1] и «La Carillon de Dunkerque»[2],
Такт отбивая усердно ногой в башмаке деревянном.
Весело, весело вместе старые и молодые —
Даже и дети меж ними — в танце задорном кружились
Между деревьями сада и вниз, по зеленому склону.
Самой прекрасной была там из девушек Эванджелина,
Был Габриэль среди юношей самым красивым и статным.
Так это утро прошло. Но вот прогремел с колокольни
Звучной меди призыв, и бой барабанный разнесся.
Вскоре наполнилась церковь мужчинами. Женщины ждали
Их во дворе, украшая надгробья для них дорогие
Яркой осенней листвой и свежею хвоей из леса.
Гордо прошел мимо них отряд корабельной охраны
К Двери храма. Ударила резкая дробь барабана,
Гулким эхом отпрянув от потолка и оконниц;
Смолкла тревожная дробь, и тяжелые двери закрылись;
И в тишине ожидали люди, о чем им объявят.
Вышел вперед офицер и, став на ступени алтарной,
Поднял в руке высоко рескрипт с королевской печатью:
«Собраны вы согласно Его Величества воле;
Милостив был он и добр; но чем вы ему отплатили —
Пусть вам совесть подскажет! Природный мой нрав и характер
Не соответствует миссии этой суровой; но должен
Выполнить я порученье свое. Вот вам воля монарха:
Ваши земли, жилища, равно как и скот всевозможный,
Ныне отходят короне, а сами вы подлежите
Переселенью в другие края. Да сподобит господь вас
Жить там честно и верноподданно, в мире и счастье!
Пленными я объявляю вас ныне согласно приказу!»
Как в безмятежный полдень летнего солнцестоянья
Вдруг разражается буря и с неба свергается страшный
Град, побивая посевы крестьян, барабаня по окнам,
Застя солнце и с крыши охапки соломы срывая,
Скот заставляя мычать и метаться в тесном загоне, —
Так на акадцев обрушилось страшное это известье.
Оторопели они поначалу, но через мгновенье
Шум прокатился по церкви, ропот печали и гнева —
Громче и громче — и вдруг все бешено ринулись к двери.
Тщетны были попытки прорваться, и взрывы проклятий
Храм святой сотрясли, и над морем голов возмущенных
Выросла вдруг кузнеца Базиля фигура, как в бурю
Мачты обломок, взлетевший на гребень ревущего вала.
Побагровев от ярости, громко и дико вскричал он:
«Хватит покорствовать злобе! Долой английских тиранов!
Смерть солдатне, посягнувшей на наши поля и жилища!»
Он продолжал бы еще, но жестокий удар наотмашь
Речь кузнеца оборвал и на пол его опрокинул.
В самый разгар суматохи и яростного возмущенья
Дверь алтаря отворилась и Фелициан преподобный
Вышел к толпе прихожан и, важно сойдя по ступеням,
Поднял спокойную руку, повелевая умолкнуть
Шуму и крикам, и так он к пастве своей обратился —
Голосом низким и звучным, мерным торжественным тоном,
Словно часов отчетливый бой после звона набата:
«Что с вами, дети мои? Или вас обуяло безумье?
Сорок лет неустанно трудился я здесь между вами,
Словом и делом уча взаимной любви и терпенью!
Это ль плоды моих бдений, горячих молитв и усердья?
Так ли вы скоро забыли любви христианской уроки?
Или хотите вы дом оскорбить милосердного бога
Диким буйством и ненавистью сердец распаленных?
Се — наш Спаситель распятый на вас терпеливо взирает!
Видите, сколько в очах его кротости и состраданья!
Слышите, губы его тихо шепчут: «Отец мой, прости им!»
Так повторим же молитву его пред лицом нечестивцев,
Скажем теперь по примеру Христову: «Отец наш, прости им!»
Немногословен был старца укор, но глубоко проник он
В души людей и слезы раскаянья вызвал у многих.
И покорились они и сказали: «Отец наш, прости им!»
Час вечерней службы настал; и затеплились свечи
На алтаре, и священника голос звучал вдохновенно,
И не одними губами — сердцами ему отзывались
Люди, и «Аве Мария» звучало, и с жаркой молитвой
Души их ввысь устремлялись, как Илия, к небу всходящий.
Злое известье меж тем разнеслось по деревне, и всюду
Плакали жены и дети и горем делились друг с другом.
Долго стояла Эванджелина у двери отцовой,
Правой рукой заслоняя глаза от закатного солнца,
Что, уходя, заливало деревню таинственным светом
И золотило крестьянские крыши и в окнах пылало.
В доме застелен был стол белоснежною скатертью длинной,
А на столе — белый хлеб и в мисках мед ароматный,
Пиво в кувшинах и ломти овечьего свежего сыра;
Старого фермера кресло на месте почетном стояло.
Долго ждала Эванджелина; уж тени деревьев
Длинными полосами легли над росистой долиной.
Ах! тяжелей были тени, что сердце ее омрачали;
Но над полями души ее веяло благоуханье
Чистое: кротость, любовь, надежда и долготерпенье.
Вот, позабыв о себе, она поспешила в деревню,
Чтобы хоть взглядом, хоть словом ободрить горюющих женщин —
В час, когда усталость детей и заботы хозяйства
Их торопили домой по стемневшим полям возвращаться.
Вот и солнце зашло, сокрыв золотым покрывалом
Светлый свой лик, — как пророк, сошедший с вершины Синайской.
Этой порою у церкви бродила Эванджелина
В сумерках. Все было тихо. Напрасно она ожидала
Возле дверей и окон, слушая и замирая.
И, не сдержась, «Габриэль!» — она позвала. Но молчали
Мертвых склепы, и склеп, заключивший живых, был беззвучен.
Вот возвратилась она к опустевшему дому отцову.
Тлел огонь в очаге, на столе ждал нетронутый ужин.