Призраки страха бродили средь необитаемых комнат.
Грустно ее шаги прозвучали по лестнице темной.
В спальню вошла. Слышно было, как дождь безутешный
Громко шуршал за окном в увядшей листве сикоморы.
Молния вспыхнула вдруг, и грохот раскатистый грома
Ей подтвердил, что над миром есть судия правосудный.
О справедливости неба ей вспомнилось, и отлетела
Скорбь от сердца, и мирно до света она продремала.
V
Солнце четырежды круг свой прошло; и вот наступило
Пятое утро, и бодро петух прогорланил над фермой.
Вскоре по нивам желтеющим длинной унылой чредою
С ферм окрестных и с хуторов к побережью морскому
Жены акадские двинулись, скарб свой везя на телегах
И на родные жилища назад озираясь, доколе
Их не скрыли совсем холмы и извивы дороги.
Рядом дети бежали и звонко волов понукали,
Схваченную второпях в руке зажимая игрушку.
К устью реки Гасперо собирались они; там у моря
Груды крестьянских пожитков лежали кругом в беспорядке.
Целый день между берегом и кораблями сновали
Лодки, и целый день из деревни ходили телеги.
К вечеру ближе, когда уже солнце клонилось к закату,
Громко от церкви донесся рокочущий звук барабанов.
Все толпой устремились туда. Вдруг церковные двери
Распахнулись, и вышла охрана, а следом, угрюмо,
Но спокойно шагая, акадцы плененные вышли.
Как пилигримы в тяжелом и долгом пути на чужбине
Песни поют, забывая усталость свою и тревоги.
Так, распевая, спускались фермеры вниз по дороге
К берегу моря под взглядами жен и детей несмышленых.
Юноши шли впереди и, слив голоса воедино,
Пели торжественный гимн католических миссионеров:
«Кроткое сердце Христово! Неистощимый источник!
Дай нам терпенья и наши сердца укрепи своей верой!»
А старики, проходя, и женщины, став у дороги,
Вместе священный псалом затянули, и птиц щебетанье
Вторило им с поднебесья, как пение душ отлетевших.
Молча, спокойно ждала у обочины Эванджелина,
Не ослабевшая в скорби, но твердая в час испытаний.
Молча ждала, пока средь идущих не разглядела
Бледное, мужественное лицо своего Габриэля.
Слезы заполнили ей глаза, и, рванувшись навстречу,
Руки милому сжала она и, прильнув, прошептала:
«О Габриэль! Будь спокоен! Ведь если мы любим друг друга,
Верь, ничто нас не сможет сломить, никакие напасти!»
Так говорила ему, улыбаясь; и вдруг замолчала,
Ибо отца своего увидела в это мгновенье.
Боже, как он изменился! Потухли глаза, и румянец
Щеки покинул, и поступь стала тяжелой от горя.
Но с улыбкой она обвила его шею руками,
Нежностью кроткой своей и любовью стараясь утешить.
Так они к берегу моря двигались шествием скорбным.
Там беспорядок царил, суета и волненье отплытья.
Спешно грузились тяжелые шлюпки, и в суматохе
Жены теряли мужей, и матери вдруг — слишком поздно! —
Замечали, как дети их с берега тянут к ним руки.
Так Габриэль и Базиль на разных судах оказались
В час, когда Эванджелина с отцом оставались на суше.
До половины погрузка еще не дошла, как стемнело,
Солнце зашло, и шумливо спешащие волны отлива
Вдаль умчались, оставив на берегу обнаженном
Мусор моря, влажные водоросли и ракушки.
Здесь, за чертою отлива, возле телег и пожитков,
Вроде цыганского табора иль войскового бивака _
После боя, под бдительнои стражей англииских конвойных, —
Расположились на ночь бездомные семьи акадцев.
Вспять отступил океан к провалам своим глубочайшим,
Камни катая по дну, рассыпая гремучую гальку,
И далеко среди суши оставил он шлюпки матросов.
Вот и вечер настал, и с пастбищ стада возвратились;
В воздухе сладко повеяло их молока ароматом;
Низко и долго мычали они у ворот своей фермы,
Тщетно ждали знакомой руки, облегчающей вымя.
Тихо было на улицах: ни колокольного звона,
Ни огонька из окна, ни кудрявого дыма над крышей.
На берегу тем временем жарко костры разгорелись,
Сложенные из обломков, что море швырнуло на сушу.
Хмурые лица виднелись впотьмах; доносились порою
То голоса мужчин и женщин, то плач ребятишек.
Шел от костра к костру, как будто от дома до дома,
Честный священник, неся утешение людям — как Павел
Тем, кого бросила буря на берег пустынный Мелита.
Так подошел он туда, где Эванджелина сидела
Вместе с отцом, и в дрожащих отблесках света увидел
Старца лик — изможденный, тусклый, пустой и бесстрастный,
Как циферблат без стрелок на старых часах запыленных.
Тщетно Эванджелина старалась его приободрить,
Тщетно поесть предлагала; он неотрывно и немо
Опустошенным взором глядел на мерцавшее пламя.
«О Бенедикт!» — прошептал негромко священник — и больше
Вымолвить он не сумел ничего: переполнилось сердце
Жалостью острой, и замерло слово у губ, как ребенок,
В страхе застывший у входа при виде ужасной картины.
Тихо ладонь положил он на голову девушки кроткой,
Влажные очи подняв к небесам, где безмолвные звезды
Шли неизменным путем, безразличны к страданиям смертных.
После сел рядом с ней, и молча заплакали оба.
Вдруг осветился край неба, как будто бы ночью осенней
Месяц кроваво-красный над горизонтом поднялся,
Словно сторукий титан, простирая лучи над долиной
К скалам и рекам, бросая повсюду громадные тени.
Шире и шире огонь разливался в ночи над деревней,
Блики бросая на тучи, и море, и мачты на рейде.
Дым поднимался клубами, и пламя из них вырывалось
И опадало, как руки мученика святого.
Ветер хватал и кружил кучи горячего пепла
И полыхавшей соломы, пока наконец воедино
Дым и огонь не слились в мощном потоке пожара.
Вот что с берега и с кораблей наблюдали акадцы
В страхе, в смятенье немом. Опомнясь, они зарыдали:
«О, никогда не увидеть нам больше родные жилища!»
Вдруг петухи принялись кукарекать на фермах, подумав,
Что начало рассветать; и снова мычанье скотины
Ветер вечерний донес и лай деревенских овчарок.
Вдруг раздался такой страшный грохот, какой пробуждает
Спящий лагерь где-нибудь в западных прериях диких,
Если стадо взбешенных мустангов проносится смерчем
Или бизоны ревущей лавиною мчат к водопою.
Это кони, волы и коровы, сломав загородки,
Вырвались и унеслись в поля из горящей деревни.
Ошеломленные, долго стояли священник и дева,
Глядя на страшную эту картину. Когда ж оглянулись,
Чтобы заговорить со старцем, молчавшим доселе,
Вдруг увидали — о боже! — его неподвижно простертым
Возле костра — бездыханным, уже отошедшим из мира.
Встал на колени пастырь; а девушка, бросившись наземь
Рядом с отцом своим, громко, навзрыд зарыдала —
И повалилась без чувств, прильнув к нему головою.
Так пролежала она всю ночь в забытьи полусонном.
Утром, очнувшись, она увидала склоненные лица
Над собою — друзей, побледневших от слез и от горя,
Взгляды, полные жалостью к ней и глубокой печалью.
Пламя горящей деревни еще освещало округу,
Отблесками пробегая по небу и лицам унылым, —
И помутненному разуму Эванджелины казалось,
Будто настал Судный день. Но молвил знакомый ей голос:
«Здесь, возле моря, давайте его похороним.
Если же даст нам бог вернуться к родным пепелищам,
Перенесем его прах с молитвой на кладбище наше».
Так священник сказал. И вот возле кромки прибоя,
В свете горящих домов, как факелов погребальных,
Без колокольного звона и службы заупокойной
Был второпях похоронен старый крестьянин акадский.
Но не дочел еще пастырь краткой своей панихиды,
Как в ответ ему траурным ревом многоголосым
Море откликнулось, гул свой смешав со словами молитвы.
Это с рассветом из горькой пустыни морей возвращался
Нетерпеливый прилив, вздымая бегущие волны.
Возобновились опять суета и волненье погрузки;
В тот же день корабли покинули гавань, оставив
На побережье могилу в песке и деревню в руинах.
Часть вторая
I
Много безрадостных лет с пожара Гран-Прэ миновало,
С той поры, как отплыли с приливом груженые шхуны,
Целый народ, со всем их добром, увозя на чужбину,
В это бессрочное и беспримерное это изгнанье.
На берегах отдаленных рассеяны были акадцы,
Словно снежные хлопья, когда их ветер с норд-оста
Мчит во мраке с Нью-Фаундленда сквозь морские туманы.
Так без друзей, без пристанища вышла им доля скитаться —
От хладноструйных Великих Озер до горячей саванны,
От берегов ледовитых до мест, где Владыка Потоков
Дланью могучей сметает холмы и влачит к океану
Вместе с тяжелым песком допотопного мамонта кости.
Многие чаяли дом обрести; а иные, отчаясь,
Ни очага, ни друзей — у судьбы лишь могилы просили.
Вы на скрижалях погостов их скорбную повесть прочтете.
Можно было меж ними кроткую девушку встретить, —
Все чего-то ждала и искала она терпеливо.
И молода и красива была, но увы! — перед нею
Жизнь простиралась мрачней, чем тропа по степям обожженным
С цепью печальных могил тех, кто прежде страдал и скитался,