са.
Люди его называют Луизианским Эдемом».
Тут они поднялись и снова пустились в дорогу.
Тихо вечер подкрался. Солнце, спустившись на запад,
Как чародей, золотым своим жезлом коснулось пейзажа.
Зыбкий поднялся туман; небо, вода и деревья
Вспыхнули разом и в общем сиянье слились и смешались.
Как серебристое облако, между двумя небесами
Лодка плыла, погружая весла в лучистую влагу.
Невыразимой отрадой наполнило Эванджелину;
Сердца заветные струи под обаяньем волшебным
Светом любви засияли, как волны и воздух заката.
Тут из прибрежной заводи маленький дрозд-пересмешник,
Самый шальной из певцов, качаясь на ветке ракиты,
Вдруг разразился таким неистовым бредом мелодий,
Что, казалось, и небо, и лес, и вода замолчали.
Грустные трели сперва доносились — и вдруг, обезумев,
Словно помчались вдогонку за бешеным танцем вакханок.
И одинокие жалобы в воздухе вновь прозвучали,
Смолкли, и сразу — раскаты такого гремучего смеха,
Будто после грозы ветер с верхушек деревьев
Стряхивает, налетая, осыпь хрустального ливня.
Неизъяснимо взволнованы этой прелюдией бурной,
Медленно вплыли они в устье Тэш и сквозь воздух янтарный
Вскоре увидели узкий дымок над вершинами леса,
Знак долгожданный жилья, и в той стороне услыхали
Близкие звуки рожка, мычанье коровьего стада.
III
Возле реки, под сенью дубов, оплетенных узором
Мха серебристого и колдовскими цветками омелы,
Той, что друиды срезают на святки ножом ритуальным,
Уединенно стоял бревенчатый дом скотовода.
Срублен и слажен он был из ровных стволов кипариса,
Слажен красиво и крепко; и вкруг его пышно разросся
Благоухающий сад, наполненный вешним цветеньем.
Розы и виноград обвивали большую веранду
На деревянных изящных столбах, под тенистою крышей.
Где, пролетая, жужжала пчела и мелькали колибри.
Неподалеку от дома стояли в саду голубятни,
Эти приюты любви, с ее беспрерывною сменой
То воркованья и неги, то пылкого единоборства.
Всюду была тишина. Еще золотилось над лесом
Позднее солнце, но дом уже скрыло прозрачною тенью.
Дым из каминной трубы поднимался столбом сизоватым
И в вечереющем воздухе медленно, нехотя таял.
С той стороны из садовых ворот выбегала тропинка
И сквозь дубравы зеленые вдаль уводила, в просторы
Прерий бескрайних, где в море цветов тихо солнце садилось.
Там, где встречались леса с прибоем цветущих прерий,
На жеребце темногривом, в испанском седле с катауром
Дюжий пастух восседал, загорелый и широколицый.
Он был в куртке и крагах из кожи оленьей. Глядели
Зорко вокруг, по-хозяйски, глаза его из-под сомбреро.
Неисчислимое стадо коров и быков безмятежно
В сочных травах паслось, вдыхая прохладу тумана,
Что поднимался с реки и вокруг расползался по лугу.
Поднял пастух не спеша рожок на ремне и, всей грудью
Воздух набрав, протрубил. Далеко, и протяжно, и звучно
Эхо сигнал разнесло по влажной вечерней равнине.
Разом множество белых рогов поднялось над травою,
Словно вскипели бурунами волны враждебного моря,
Замерли, поколебавшись, — и с ревом помчались все вместе
В прерии, сделавшись вскоре лишь облаком на горизонте.
К дому пастух повернулся, и вдруг за воротами сада
Он увидел священника с девушкой, шедших навстречу;
Спрыгнул с коня — и бросился к ним, изумленно воскликнув,
С бурным восторгом старым друзьям раскрывая объятья.
Тут они в пастухе кузнеца Базиля узнали.
Радостно встретил гостей он и в сад их повел. Там, в беседке,
Розами пышно увитой, пустились они в разговоры,
Спрашивая, отвечая, перебивая друг друга,
То улыбаясь, то плача, то погружаясь в раздумья.
Между тем Габриэль все не шел; и сомненье закралось
В душу девушки. Сам же Базиль, заметно смущенный,
Задал вопрос, помолчав: «Плывя через Ачафалайю,
Разве не встретили вы челнок моего Габриэля?»
Эванджелина при этих словах словно вся потемнела,
Брызнули слезы из глаз, из груди ее вырвался возглас:
«Как?! Он уехал?» Припала к плечу кузнеца, и все горе,
Что накопилось в душе, излилось в рыданьях и стонах.
Добрый Базиль постарался ответить как можно беспечней:
«Не огорчайся, дитя! Он только сегодня уехал.
Эх, дурачина! Оставил меня одного с моим стадом.
Очень уж сделался он беспокоен в последнее время,
Стало ему невтерпеж это тихое существованье.
Думая все о тебе, беспрестанно томясь и тоскуя,
Не говоря ни о чем, кроме вашей несчастной разлуки,
Он до того надоел и наскучил и юным и старым,
Даже и мне, что в конце концов я надумал отправить
Парня в Адайес, чтоб мулов помог там сменять у испанцев.
После по тропам индейским он двинется в горы, на запад,
Мех добывая в лесах и бобров промышляя по рекам.
Не унывай же, дитя! Мы влюбленного скоро догоним.
Против теченья плывет, бежит от судьбы непреложной.
Встанем завтра с алым рассветом и пустимся следом,
Чтобы настичь беглеца и в нежную ввергнуть неволю».
Тут от реки донеслись смех и шум, и тотчас показался
Старый Мишель-музыкант на руках у приплывших акадцев.
Здесь, под крышей Базиля давно он, как бог на Олимпе,
Жил без скорбей и забот, одаряя лишь музыкой смертных.
«Слава Мишелю! Ура веселому сердцу!» — кричали
Люди, с триумфом неся музыканта. Отец преподобный
С Эванджелиной пошли им навстречу, усердно и пылко
Старого друга приветствуя и вспоминая былое.
А восхищенный Базиль, узрев земляков и соседей,
Руки жал, хохотал, и мамаш обнимая и дочек.
Переселенцы меж тем не могли надивиться богатству
Бывшего их кузнеца, угодьям, скоту и хозяйству,
Важному виду его, рассказам о климате, почве
И о степях, где пасутся на воле стада без хозяев.
Каждый думал в душе, что и он обустроится так же.
Вот они поднялись по ступеням и через веранду
В дом вошли, где уж в столовой давно дожидался
Ужин Базиля. Уселись, и тут началось пированье.
Было в разгаре веселье, когда внезапно стемнело
И в тишине, озаряя равнину серебряным светом,
Месяц взошел и звезды зажглись. Но светлее сияли
В свете домашних огней улыбки за дружеским пиром.
Сидя в возглавье стола, щедро пастух добродушный
Сердце друзьям изливал и вино разливал не скупее.
Сладким набив табаком нэкитошским любимую трубку,
Он задымил и к гостям обратился с такими словами:
«С добрым прибытьем, друзья! Окончились ваши скитанья.
Может быть, новый ваш дом окажется лучше, чем прежний!
Нету здесь лютой зимы, что кровь леденит и морозит;
Нет каменистой земли, приводящей пахаря в ярость;
Как под килем вода, здесь податлива почва под плугом.
Круглый год апельсинные рощи цветут, а трава вырастает
За ночь выше у нас, чем за все канадское лето
Здесь стада полудикие вольно средь прерий пасутся;
Здесь для каждого вдоволь земли и лесов в преизбытке:
Были бы руки, топор — так будет и дом деревянный.
Если же выстроен дом и желтеют созревшие нивы,
То никакой вас английский король не изгонит отсюда,
Не украдет ваших стад, не спалит жилищ и амбаров!»
Тут, пустив из ноздрей свирепое облако дыма,
Грохнул он по столу своим кулаком заскорузлым,
Так что вздрогнули гости, а Фелициан преподобный
Не донеся понюшку до носа, застыл удивленно.
Но успокоился храбрый Базиль и шутливо закончил:
«Только, друзья, берегитесь гуляющей здесь лихорадки!
Это не то что наша простудная хворь, от которой
Вылечишься, паука в скорлупке привесив на шею!»
Тут голоса донеслись от дверей и шаги застучали
На деревянных ступенях крыльца и открытой веранде.
Это креолы пришли и акадские переселенцы —
Все соседи Базиля, которых созвал он в тот вечер.
Радостной встреча была земляков и приятелей старых.
Даже и те, что досель чужаками считали друг друга,
Встретясь в изгнании, сразу себя ощутили друзьями,
Объединенными узами общей далекой отчизны.
Но долетевшие к ним из-за перегородки напевы
Скрипки Мишеля, задорные звуки знакомых мелодий
Все разговоры прервали. Как дети, мгновенно увлекшись,
Дружно они отдались стихии кипучего танца,
В вихре головокружительном мчась, и кружась, и качаясь,
В водовороте веселья, в плеске мелькающих платьев...
В это время пастух и священник, усевшись в сторонке,
Речь завели о прошедшем, о нынешнем и о грядущем.
Эванджелина стояла в оцепенении. Память
В ней пробудилась, как будто с музыкой скрипки нахлынул
В душу ей гул океана — и невыразимой печалью
Всю переполнил; и в сад незаметно она ускользнула.
Ночь была чудной. Над черной стеною дремучего леса,
Кромку его серебря, поднималась луна. Трепетали
Блики дрожащего света на ряби реки полусонной, —
Словно мечты о любви в одиноком тоскующем сердце.
Души ночных цветов изливали вокруг ароматы,
Чистые эти мольбы и признанья. И ночь проходила,
Как молчаливый монах, своею стезей неуклонной.
Так же и сердце девушки полнилось благоуханьем,
Так же его тяготили тени и росы ночные.
Лунный магический свет томил ее — и сквозь ворота,
Мимо огромных и смутных дубов, стороживших дорогу,
Вышла она на границу бескрайних таинственных прерий.
Тихо лежали они, облитые лунным мерцаньем,