Тема жизни, приобщения к незыблемым ценностям проходит в образной форме и через изречение 22.
Апокриф допускает не одну интерпретацию текста. Дело не только в том, что окончательное суждение не может быть вынесено ввиду нашей малой осведомленности об ассоциациях автора. Но образное мышление предполагает свободу личной фантазии творящего и воспринимающего произведение, читатель становится как бы соавтором, дополняя своим воображением недосказанное. Однако целостность памятника все же определяет границы допустимого толкования. Так, для интерпретации изречения 20 возможны ассоциации с Иисусом, его учениками и тем, что не исчерпывается подверженным разрушению материальным началом (ср. 8!). В сущности каждая ассоциация не исключает другой, поскольку все они в конечном счете имеют отношение к одному ряду значений.
Изречения 19 и 20 связывает "ключевое слово" ("блажен" – 19, "блажен" – 20).
Вернемся, однако, немного назад – к изречению 17, посвященному миссии Иисуса, теме, в которой полнее других проявляется своеобразие евангелия. В изречении 2 говорилось о "царствии" как о некой внематериальной целостности. Оно противоположно "миру" (та же противоположность очевидна и в изречении 32). Этой оппозиции соответствует оппозиция телесного и духовного (см. 34). В ряду царствия, духа – вечность, жизнь, единство, в ряду мира и плоти – смерть, разделенность {9}. Судьба людей, совмещающих в себе противоположное, зависит от того, что победит. Победа духовного начала означает конец разделенности, растворение в едином и вечном. Путь к спасению от состояния "мир" к состоянию "царствие" лежит через самопознание. Дух, заточенный в человеке, возбужденный учением Иисуса, высвобождается, поддержанный духовностью мироздания, сливается с ней.
В этом апокрифе, как и в других, есть два плана изложения. С одной стороны, речь идет об изменениях, о времени, о множестве, с другой – множественность оборачивается единством, время сводится к вечности. Взаимозаменяемость образов, понятий, оппозиций дает знать об этом. И потому в плане времени и множества появляются мифы о духе, об искре света, томящейся в человеке, о гносисе, ее освобождающем, в плане же единства и вечности и гностик, и гносис, и Иисус, и Отец – все они одно. Постоянные переходы от противопоставлений к отождествлениям должны предостеречь от чересчур жестких решений. Они поддерживают установку на поиски, о которой не устают напоминать авторы текстов.
Если изречение 22 говорит о преодолении смерти, что дается познанием (т. е. о вступлении в "царствие"), то в следующих трех изречениях (23-25) повествуется об отношении этого состояния к противоположному ему, тому, что обозначается словом "мир". Изречения 24 и 25 ("ключевое слово": "хозяева" – 24, "хозяин" – 25) представляют интерес с точки зрения места отдельных образов в евангелии, а также смысловой и формальной связи между изречениями. В 24-м ученики сравниваются с детьми, расположившимися на поле, им не принадлежащем, т. е. пребывающими в "мире". Изречение 25 начинается словами: "Поэтому я говорю". Затем новое сравнение с домом и хозяином, а также ворами. Понять его помогает завершающая часть: "Вы же бодрствуйте перед миром, препояшьте ваши чресла с большой силой, чтобы разбойники не нашли пути пройти к вам. Ибо нужное, что вы ожидаете, – будет найдено!" Роли меняются: разбойники – это "мир", образ хозяина дома подразумевает учеников. Формальная связь изречений (один и тот же образ) не совпадает с содержательной. Смысл образа меняется, подчиняясь развитию идеи: "мир" враждебен ученикам, которые должны его опасаться. Эти два изречения предупреждают против того, чтобы намертво закрепить за образом какой-то один смысл, что, однако, не противоречит поискам семантических рядов.
Изречение 26, продолжая тему учеников, возвращает к теме знания. Ей посвящено изречение 27, повествующее о том, как войти в "царствие". Оно интересно словесным приемом, с помощью которого дано представление об этом уровне бытия. Чтобы достигнуть его, необходима активность самих учеников ("Когда вы сделаете…"). Условия, при которых можно войти в "царствие", следующие друг за другом и до известной степени исключающие одно другое (одно – направленное на снятие контрастов "мира", его множественности, другое – сохраняющее множественность, но в ином качестве), подводят читателя к представлению о "царствии" как о совсем новом уровне бытия, а вместе с тем чем-то напоминающем "мир".
Развивая тему единства, изречение 28 возвращает к другой теме – избранности учеников, тех, кто сможет войти в "царствие". Как это изречение, так и предшествующее строятся на контрастности: тема единства тут же оборачивается темой избранничества. Связь между изречениями не только тематическая, но и по "ключевому слову" ("одним" – 27, "одно" – 28).
Тема учеников в сущности продолжается и в изречении 29, несмотря на их вопрос, казалось бы уводящий в сторону, – о месте, где находится Иисус. Этот вопрос напоминает изречение 4, в котором говорится о "месте жизни". Сходство носит не просто формальный характер. Ответ Иисуса в изречении 29 касается самопознания. Слова о "месте жизни" в 4-м стоят в таком же контексте, если посмотреть изречения 3 и 5. Отождествление Иисуса со светом внутри "человека света" соответствует представлению о едином духовном начале в Иисусе и в его учениках. Изречение 29, где Иисус – тот же свет, что есть и в его учениках, помогает истолковать изречения 30 и 31.
Они связаны между собой не только "ключевым словом" ("твоего брата" – 30, "твоего брата" – 31), но и более тесно – взаимоотношением учеников между собой. Изречение 30 продолжает тему единства, связанного с переходом к "царствию" ("Люби брата твоего, как душу твою"). Ей же подчинено и изречение 31.
Изречение 32 лишено привычного начала – "Иисус сказал". Это дает основание предположить, что оно является частью предыдущего. Такое сближение будет еще более правомерным, если в 31-м улавливать мысль о переходе к "царствию". Изречение 32 (или вторая часть одного изречения, составленного из текстов 31-го и 32-го) раскрывает смысл выражения "когда ты вынешь бревно из твоего глаза" – речь идет о воздержанности, о преодолении "мира", с помощью чего можно обрести "царствие".
Оно связано с изречением 33 "ключевым словом": "от мира" (32), "посреди мира" (33). В последнем слышна уже знакомая тема миссии Иисуса, раскрывающаяся здесь с новой стороны: ведущее место принадлежит чувству сострадания ("Моя душа опечалилась из-за детей человеческих"). Этим изречение 33 перекликается с 30-м. Имеются параллели и образам изречения 33 ("пьяные", "жаждущие" – 14, 112; "слепые в сердце своем" – 18, 39; "пустые" – 101).
С изречением 34 его объединяют как "ключевое слово" ("во плоти" – 33, "плоть" – 34), так и общая оппозиция (плоть – дух). 33-е подсказывает гипотезу о смысле 34-го. В 33-м Иисус говорит, что он явился "во плоти". Поэтому можно предположительно истолковать фразу "Если плоть произошла ради духа, это – чудо" в том смысле, что для духа создана плоть Иисуса. Следующая фраза "Если же дух ради тела, это – чудо из чудес", возможно, также подразумевает миссию Иисуса способствовать освобождению духовного начала, слитого в людях с телесным ("Но я, я изумляюсь тому, что такое большое богатство положено в такую бедность"). Знакомая по изречению 3 оппозиция (бедность – богатство) совпадает с другой (тело – дух).
Тема духовности мироздания продолжается и в изречении 35, сильно затрудняющем исследователей. Здесь Иисус говорит о себе, причем первая часть фразы противопоставляется второй: "…там, где два или один, я с ним". Истолковать ее помогает греческий вариант изречения: "Иисус сказал: Там, где [двое? они не] без бога, и там, где один, я говорю вам это, я с ним. Подними камень, ты найдешь меня там, разруби дерево, я тоже там" (Рар. Ох., 1). Вторая часть греческого варианта повторяется в изречении 81 коптского текста: "Разруби дерево, я там; подними камень, и ты найдешь меня там". Эти три текста дополняют друг друга и позволяют в изречении 35 выделить уже известную по изречению 29 мысль об отождествлении Иисуса с началом света, разлитого повсюду.
От толкования первой части 35-го воздержимся, смысл его неясен.
За изречением 35, повествующим о причастности Иисуса – духовного начала всему существующему, идет изречение 36, прямо не связанное с предыдущим. Но нет ли все же некоторой связи между ним и предшествующими изречениями? Предостережение, содержащееся в 36-м, может быть осмыслено как подтверждение двойственной природы существующего. Только духовное начало тянется к родственному ему. Обособленность же носителя духовности, связанная с его материальностью, мешает объединению. В этом, возможно, и заключается смысл предостережения, обращенного к пророкам и врачам и как бы акцентирующего внимание не на частном, доступном знанию их близких, а на том общем, носителями чего они являются (ср. 27-е).
В изречении 37 тема миссии Иисуса на время отходит на задний план, уступая место теме знания. Автор евангелия с разных сторон освещает ее: речь идет о несокрушимости истинного знания и его непременном распространении. Этому посвящено целиком изречение 38, а в следующем (39) говорится уже не об истинном знании, а о ложном. К той же группе можно присовокупить и изречение 40, толкуя "дом сильного" как "мир", руководимый ложным знанием, усматривая в словах о том, кто свяжет руки сильного, намек на обладающего истинным знанием, которое открывает путь к "царствию" (в параллельном тексте изречения 102 образ "сильного" тоже ассоциирован с отрицательным началом).
Изречения 37 и 38 привлекли внимание ученых сходством с новозаветными текстами. Так, 37-е близко тексту Матфея ("Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы". – 5.14 {10}), а 38-е параллельно тексту Матфея ("И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике светит всем в доме". -5.15). Одна и та же последовательность у Матфея и у Фомы побудила ученых думать, что Фома заимствовал у Матфея, вносил добавления из других евангельских текстов (ср.: Мф. 10.27, 5.15; Лк. 12.3., 11.33, 8.16; Мк. 4.21-24). Можно подчеркнуть иное: между изречениями 37-40 есть связь по смыслу (тема "знания" – во всех четырех изречениях), в образах (свет в 37-39-м) и, наконец, в словах – "ключах" ("тайным". – 37, "тайное" – 38). Последовательность изречений не случайная.