Homo sapiens скоро присоединится к Tyrannosaurus rex и дронту на мусорной свалке эволюции, лежат, как я полагаю, в основном вина и чувство позора («Что-то столь же плохое, как мы, люди, конечно же, должно вскоре вымереть! Ну, мы можем уничтожить самих себя на следующей неделе!»).
«Но что может уничтожить человечество?» – спросил я. Он привёл в ответ знакомый тоскливый список: война, болезни, столкновение с астероидом, голод, изменение климата. Кроме того, машинально добавил он, будущие животные и растения будут гораздо интереснее без людей – под «интересным», как я догадывался, он подразумевал, что телепрограмма получится более зрелищной. Я попросил его рассмотреть мою альтернативу. Он ответил, что вопрос был уже решён. БИ-БИ-СИ организовала съезд в Бристоле, и решение было принято: человечество вскоре должно вымереть, и мир будущего будет диким – это предварительное название программы. Возможно, где-нибудь в Бристоле стоит установить мемориальную доску со следующей надписью: «На этом месте в 1999 году руководители Британской Телерадиовещательной Компании определили будущее рода человеческого – и будущее всей дальнейшей эволюции».
Мы с Гаем Юлием Цезарем из Би-Би-Си оказались согласными лишь в одном вопросе: будущее будет диким, и в этом я не сомневаюсь. Но, по моему мнению, диким не в том смысле, который может привнести в это Би-Би-Си. Значительно вероятнее, что будущее будет диким в том смысле, каким его представляет изготовитель лодок и бывший житель деревянного дома Джордж Дайсон – виртуальной дикостью людей, эволюционирующих совместно с машинами, или дикостью генетически изменённых растений, ускользающих из сельскохозяйственных местностей, чтобы превратить мир в ландшафт, покрытый сорняками, или дикостью клонированной овцы, бродящей в безумии среди своих более уравновешенных собратьев, разводимых обычным путём.
На обоих концах линии повисла тишина, и я понял, что погрузился в мечты. В конце концов, это было время, чтобы в самом деле закинуть удочку: смог бы я решиться занять пост научного консультанта сериала? Но мы оба знали, что теперь это было бы бесполезной затеей, поскольку мой взгляд состоит в том, что, хотя будущее действительно будет диким, многие из его эволюционных произведений будут неинтересными – продолжение истории одомашненных вассалов человечества. Аргументы, лежащие в основе этого вывода и обрисованные в последующих главах, рождались на протяжении моей жизни, наполненной ходьбой по обнажениям древних отложений и посещениями кладбищ геологического прошлого. Эта книга могла бы быть гораздо интереснее, если бы я пошёл по пути Би-Би-Си или провидца по имени Дугал Диксон, и изобразил бы интересный бестиарий, эволюционирующий в новом Эдеме после падения человечества. Но я не думаю, что такой путь представляет собой что-то большее, нежели просто фантазии.
Эта книга – взгляд назад и взгляд вперёд, в миры ушедшие, и в миры, которые, возможно, будут. Но как же можно рассказать об этом взгляде как назад, так и вперёд во времени? Простая проза выполнит часть этой задачи, но картина, стоящая тысячи слов, справится с этим так же, если не лучше. Моим партнёром и зачастую вдохновителем во всём этом был художник Алексис Рокман, мой «тёмный» близнец. Наша методология была простой: каждое утро, к радости акционеров Ma Bell, мы разговаривали по телефону, вели беседы об искусстве, науке, баскетболе, о фильмах и о новых взглядах на то, что могло бы стать следующим шагом в истории жизни на этой планете. Сказанные слова должны были превращаться в письменное слово и нарисованные картины, за которыми следовали факсы, отправленные через материки и океаны, в зависимости от апогеев житейских путешествий. Иногда мы также присылали друг другу самих себя: его – чтобы жить со мной и помогать мне покупать книги, и меня, чтобы спать на его убогой кушетке, покупать дорогую нью-йоркскую еду на вынос и жить в его студии без окон, где видение становится видимым; я раскрашивал его картины, а он прорисовывал тени в моих мыслях и размышлениях об эволюции в будущем. Я – учёный, но он – натуралист, и в этом состоит гармония, часто заканчивающаяся какофонией, для будущего, которое может и не выглядеть симпатично, и для прошлого, наверняка бывшего жестоким. Так что здесь столкнутся также искусство и наука, потому что Алексис Рокман берёт словесные образы и материализует их в изображениях. Это – наше совместное видение, в какой-то степени прошлого, но большей частью будущего эволюции. Его руки были на этой клавиатуре, а мои – на его кистях.
Другие люди тоже оказали влияние на мой труд: конечно, учёные-эволюционисты, в особенности Норман Майерс, Мартин Уэллс, Роберт Пэйн и Гордон Орайенс; мои коллеги в делах, касающихся вымираний, в том числе мои компаньоны по пермскому периоду Роджер Смит и полевая команда палеонтологов пустыни Карру; Джеймс Китчинг, Джо Киршвинк, команда из Фонда Будущего, и в особенности сэр Криспин Тикелл; доктор Дэвид Каммингс, Нейл Стивенсон, Джордж Дайсон, наш агент Сэм Флейшманн, и наш редактор Джон Мичел. Выражаю благодарность Холли Ходдер за книги, и нашим семьям за терпение.
И вот она наступает – ЭВОЛЮЦИЯ БУДУЩЕГО
Ферма
ВВЕДЕНИЕАРГОНАВТЫ ВРЕМЕНИ
Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции.
Кембридж находится заметно восточнее и севернее Лондона, раскинувшись на равнинном ландшафте, сглаженном временем. Обширные фермерские угодья, окружающие этот древний университетский город, распаханы белым и коричневым, ведь плуги оставляют борозды в белом мелу, который слагает эту часть Британских островов. Мел происходит из различных эпох; это наследство существовавшего очень давно тропического моря, заполненного рептильным зверинцем мелового периода, эры, когда в мире правили динозавры, и виделось, что в их власти было всё время мира, чтобы упиваться собственным господством. В океанах главенствующими существами были многощупальцевые аммониты, родня современных осьминога и кальмара. Теперь они и их мир – всего лишь воспоминания, захороненные в мелу, которые подвергаются эксгумации во время каждого сезона пахоты.
Узкие переулки ведут от центра Кембриджа и его роскошного Университета к рабочим фермам грубой постройки, а также к более благородно выглядящим имениям, многие из которых весьма почтенного возраста. Один такой особняк раскинулся среди изгородей и обширных садов, постепенно дичающих; позади него в большом пруду, давно вовлечённом в процесс эутрофикации, отражаются серые небеса и косой дождь, ну, а древние деревья предоставляют некоторую защиту от английской погоды наиболее рьяным игрокам в крокет. Увитый плющом дом, по старой английской традиции холодный и каменный, исчисляет свой возраст веками. Огромная кухня – это его теплота, но рабочий кабинет со стройными рядами книг – это его сердце. Подобно многим старым английским зданиям, это беспорядочная мешанина комнат и этажей неравной высоты, результат того, что сменявшие друг друга владельцы хаотично возводили пристройки, пробивая проходы среди его комнатушек, выстраивая стену или снося её, отмечая столетия своими последовательными версиями усовершенствования дома. Глубоко в центре дома тикают большие часы, отмечая ненаправленное течение времени, а ещё глубже всё ещё мог бы жить лишь призрак Г. Дж. Уэллса.
Нынешние владельцы дома – люди из университета. Мартин Уэллс – профессор зоологии; его жена Джойс – фининспектор. Мартин сделал влиятельную научную карьеру, которая ныне гораздо ближе к своему концу, нежели к началу; он начал исследовать осьминогов в Неаполе в качестве части своей дипломной работы, и продолжал её на протяжении многих лет после этого, изучая умственные способности этих загадочных кракенов, ломая голову над их зрением и превосходными рефлексами, задаваясь вопросом насчёт того, как работали их крупные мозги. Позже он переехал, чтобы исследовать умственные способности и физиологию других головоногих, включая наиболее древних среди них, камерных наутилусов.
Именно в экспедиции, которая отправилась на изучение Nautilus, я встретился с ним в первый раз. Мы жили вместе на изолированном острове на Большом Барьерном рифе и плавали по морям антиподов в залитых солнцем тропиках, чтобы исследовать наиболее древнее из ныне живущих существ. Я помню, что думал тогда, будто Мартин был несколько неаккуратен в своём исследовании наутилуса. Его первой любовью остались осьминоги, те существа, которые послужили моделью для марсиан в самой знаменитой книге его деда, английского писателя и пророка Г. Дж. Уэллса. «Война миров» стала известной благодаря злобным моллюскоподобным марсианам. Говорил ли когда-нибудь Г. Дж. со своим внуком Мартином об этих осьминогоподобных захватчиках? Так или иначе, но на протяжении всех наших долгих дней и ночей, проведённых вместе, я никогда не спрашивал его; может быть, он и говорил мне, но время стёрло воспоминания. Возможно, увлечённость головоногими передаётся в семье Уэллсов, словно странный рецессивный ген.
Г. Дж. был лондонцем, не из Кембриджа, и он никогда не посещал особняк, ныне служащий родовым гнездом. Но если что-то, присущее духу Г. Дж., всё ещё существует где-то, то оно должно находиться в этом доме. Его реликвии, многочисленные первые издания, даже оставшиеся авторские гонорары издательской империи великого человека находят здесь своё место. Это место не было домом Г. Дж. при его жизни, но теперь оно стало им.
Первый раз я посетил это место в холодный мартовский день, теперь уже много лет назад, и оставался здесь на протяжении недели, играя в крокет с Мартином, пробуя его выдержанное цветочное вино и планируя новое исследование, касающееся наших любимых существ. Здесь он критиковал и правил черновик моей первой книги, научного трактата о наутилусе. В перерывах между играми и дегустацией вин мы затевали бесконечные разговоры, и, когда поздно вечером я дрожал под кучами одеял в своей нетопленой комнате и слушал тиканье часов, я думал о Г. Дж., представляя себе его жизнь и задаваясь вопросом, о том, откуда проистекает его вдохновение.