Также уникальным для англо-саксонского и английского права является памятник, названный Quadripartitus[216]. Этот правовой источник представляет собой попытку создания всеобъемлющего компендиума права от времени уэссекского короля Инэ вплоть до начала XII в., т. е. до времени правления английского короля Генриха I. При этом своё название он получил позднее, в эпоху собирания рукописных коллекций англо-саксонского права, повсеместного развития в западноевропейских странах движения гуманизма и эрудитских изысканий[217].
К сожалению, в разделах Dedicatio («Посвящение»)[218] и Argumentum huius operis («Обоснование этого труда»)[219] не упомянуты ни имя составителя Quadripartitus, ни имена тех, кому предназначался данный кодекс. Предположение о причине этого делает Ф. Либерман: возможно, что их просто забыли вписать при рубрикации текста. Очевидно, что древнеанглийский язык не являлся родным для составителя данного правового компендиума. Как предполагал Либерман, он мог родиться в период между 1050–1070 гг. Судя по наличию латинизмов, построенных на основе бытовавшего во Франции XI–XII вв. варианта латинского языка, редактор этого текста родился в Нормандии или сопредельных северных или северо-восточных землях Французского королевства; он мог получить церковное образование на континенте, а затем переселиться в Англию в 1088–1098 гг.[220] Предположительно, после переезда в Англию автор и составитель Quadripartitus поступил на службу к архиепископу Йоркскому Герхарду (ум. 1108), занимаясь его делами и выполняя его поручения; он также мог состоять в числе судей королевской курии или быть судьёй манориального суда[221].
Название всего класса рукописей происходит из записи редактора XII в., который описывает свою программную установку непосредственно во вводной части, обозначенной красными буквами как Argumentum (Arg.). Звучит она следующим образом: «Первая книга заключает в себе английские законы, переведённые на латынь. Вторая отражает некоторые нужды, предписанные нашим временем. Третья — о состоянии и отправлении правосудия по [различным] тяжбам. Четвёртая — о кражах и их разновидностях»[222].
Из упомянутого плана составителю и редактору Quadripartitus удалось выполнить только половину задуманного — он собрал в первой части своей работы воедино все имеющиеся в его распоряжении латинские переводы законов англо-саксонских королей от Инэ (конец VII в.) до Вильгельма Завоевателя (вторая половина XI в.), а также юридических компиляций X–XI вв., авторы которых неизвестны, и двух договоров с данами; во второй книге были помещены различные источники, подавляющее большинство которых составляла переписка архиепископа Йоркского Герхарда, а также коронационная грамота, «Письмо ко всем своим верным» Генриха I, материалы двух соборов (в Лондоне и Винчестере 1102 и 1108 гг.) и некоторые другие произведения. Оставшиеся две части, скорее всего, не были им реализованы[223].
По причине того, что язык англо-саксов был для составителя Quadripartitus не родным, он допускал немало ошибок при переводе отдельных терминов и целых пассажей; слабое знание древнеанглийского выразилось в переводе «по слогам», «по буквам» или сохранении германского корня слова с присоединением окончания на латинский манер (обычно — us или — um) и его склонением по парадигме 2 склонения. Кроме того, он активно пользовался глоссами на полях и в самом тексте, объясняя с их помощью вышедшие из употребления и непонятные (в т. ч. нередко для него самого) реалии англо-саксонского общества[224]. Однако в ошибках автора не было злонамеренности, напротив, излишняя буквальность многих его переводов даёт основания предполагать, что для латинских законов X–XI вв., у которых не сохранились оригиналы на древнеанглийском языке, эти оригиналы всё же существовали[225].
Одним из наиболее сложных до наших дней остаётся вопрос о времени создания редакции Quadripartitus. Ни протограф, ни самая первая рукопись этого собрания до нас не дошли; отсюда встаёт также проблема источников, которыми пользовался его составитель. Ясно только то, что он многократно перерабатывал своё собрание на основе нескольких кодексов, содержавших неодинаковый состав правовых памятников. Тем не менее, некоторые упомянутые в Dedic. и Arg. факты позволяли Либерману датировать первую книгу временем до 1114 г. Прежде всего, речь о триумфе Генриха I во Франции и получении сюзеренитета над некоторыми из её областей (Анжу, Фландрия, Нормандия) в марте 1113 г. Вместе с тем, Dedic. и Arg. не упоминает столь важное завоевание Генриха I, как валлийские земли (лето 1114 г.)[226]. Вторая книга, как полагал Ф. Либерман, была написана не ранее 1114 г., однако не позднее 1118 г.: материалы этой книги уже использовались в Leges Henrici, которые он датировал тем же самым промежутком времени. Кроме того, в Praefatio ко второй книге упоминается здравствующая королева Матильда, умершая в 1118 г.[227]
Текстологический анализ показывает, что после возникновения авторской редакции Quadripartitus появилось как минимум три различных её редакции (включая первоначальный вариант)[228]. Этот факт делает данное собрание текстов по правовой и смежной тематике незаменимым для текстологического анализа латинского текста англо-саксонского права. При этом необходимо помнить о том, что, хотя протограф Quadripartitus не сохранился, его редактор пользовался для перевода на латынь не сохранившимися до наших дней рукописями, бытовавшими в Англии за десятилетия до начала XII в. В этом заключается огромная ценность данного собрания для реконструкции истории права и социального устройства в Англии XI в.
§ 2. Историография исследования
§ 2.1. Начальный этап изучения проблемы рабства. Выработка исследовательской проблематики:
Историография вопроса эволюции социального, экономического и правового статуса рабов в Северной Галлии и Англии раннего Средневековья по материалам памятников континентального обычного права, которые мы определили как франкские правды, и корпуса англо-саксонских законов невелика и ограничивается всего тремя не слишком объёмными работами, по-настоящему широко применяющими сравнительно-исторический подход к данному материалу. Первая из них увидела свет в императорской типографии Парижа 60-х гг. XIX в.[229], вторая — в Германской империи последней четверти XIX в.[230], третья — в Чикаго в начале XX в.[231]
Тем не менее, первая попытка определить сущность рабства в государстве Меровингов и Каролингов, дать его определение и выделить его характерные черты была предпринята во Франции задолго до начала XIX в. Первым опытом по синтезированию понятий servus и servitium на основе широкого отбора и анализа различных источников (не только варварских законов, но и агиографических произведений, материалов капитуляриев, завещаний, собраний формул, римских законодательных памятников и средневековых юридических трактатов) по праву считается «Глоссарий к памятникам средней и обыденной латинской словесности» Ш. дю Канжа (1610–1688)[232]. В данный момент многие его выводы и положения можно признать несовершенными и даже устаревшими, однако словарь дю Канжа является серьёзным подспорьем в работе со средневековыми категориями и лингвистическими конструкциями не только VI–IX вв., но и более поздних эпох европейской истории.
С одной стороны, Ш. дю Канж впервые показал всё многообразие категорий личной и поземельной зависимости, встречающихся в источниках. Ему принадлежит первая известная нам классификация различных статусов рабов и зависимого населения раннего Средневековья. В неё входят группы, образованные по принципу прирождённой зависимости от другого лица; впадения в долговую зависимость или приписанные к своему участку; получившие участок земли и другие блага за свою службу господину или за выплаты в его пользу; обращённые за правонарушения; завещанные. Наконец, два десятка категорий (с подробным перечнем соответствующих мест из германских законов) упомянуты в числе лично зависимых слуг, обозначенных у дю Канжа общей дефиницией — manuales или ministeriales[233]. С другой стороны, он полностью опускает источники Англии раннего Средневековья (даже написанные на латыни); кроме того, дю Канж злоупотребляет цитатами из различных по происхождению и жанру источников, что значительно затрудняет синтезирование общей картины.
Тем не менее, ряд положений дю Канжа становятся для науки XIX–XX вв. основополагающими для выработки понятия рабства в целом. Рабы признавались им самым бесправным элементом во всех без исключения варварских королевствах; они не обладали статусом юридического лица и являлись собственностью, «т. к. они могли быть проданы господами»[234].
Согласно дю Канжу, они были лишены самых элементарных прав: права выбора супруга; права приобретать в свою пользу материальные блага или продавать их; права носить оружие и участвовать в войске; права свидетельствовать по собственному делу в судебном заседании[235].
Что же касается отпуска рабов на волю, то здесь автор «Словаря» гораздо менее пространен. Он рассматривает варианты отпуска pro remedia animae suae (в знак отпущения грехов господина) или по завещанию, а также с целью ухода бывшего зависимого человека в монастырь[236]. В своём анализе института вольноотпущенников он практически не касается материала не только Салической, но и других варварских правд. Нетрудно заметить то, что анализ положения рабов в относительно статье «Глоссария» недостаточно соответствовал потребностям исторического исследования в силу слабой жанровой и хронологической дифференциации источников, проведённой дю Канжем при написании этой статьи. Кроме того, стремление к исключительной подробности при перечислении отдельных категорий лично зависимого населения раннего Средневековья у него явно превалировало по отношению к необходимости дать общую дефиницию для всей их совокупности и наметить общий путь эволюции их социально-правового положения на протяжении VI–IX вв., т. е. с момента создания государства Хлодвига до окончания правления Карла Великого.
К сожалению, в Англии после торжества славной Революции не выходило даже сжатых очерков, посвящённых проблеме рабства англосаксов. Единственное исключение — это «Полная история Англии» Р. Брэди[237]. Однако он давал лишь самые общие сведения об институте рабства у англо-саксов; при этом он анализировал только одну группу среди лично зависимого населения англо-саксонской Англии — servants или servi; другие латинские категории (как villani) анализировались им уже на основе Domesday Book (Книги Страшного суда) нормандского времени[238]. Описание источников рабства ничем не отличалось от статьи дю Канжа. При этом Брэди не ссылался на источники, послужившие основой его выводам. Тем не менее, долгое время ни английские, ни германские, ни французские авторы XVIII в. вообще не анализировали тему рабства в Западной Европе и Англии.
Огромным достижением для английской историографии начала XIX в. стало появление работы С. Хейвуда. Впервые рабству в Англии VII–XII вв. была посвящена целая глава[239]. Такой подробный анализ источников различного жанра (жития, грамоты, нарративные источники, законы), проведённый автором с целью выявления основных характеристик англосаксонского рабства, был произведён впервые.
На основе древнеанглийских законов Хейвуд определил основные источники рабства (попадание в плен, наследование статуса родителей, продажа и замозаклад, долговое рабство и обращение в наказание за преступления)[240], немало места уделил уникальной структуре занятий отдельных категорий рабов (в частности, рабынь, занимавшихся господским хозяйством)[241] и первым проанализировал терминологию англо-саксонского законодательства, придя к выводу о том, что понятия þeow, esne и þræl обозначали один и тот же социальный статус, имея отношения друг к другу как общее (þeow) к частному, отразившему узкую специализацию (esne) или этническую специфику (þræl)[242]. Автор разобрал различные варианты освобождения рабов и роль церкви в этом процессе[243]. Важнейшим достижением Хейвуда явился анализ правового положения раба, в результате которого он пришёл к выводу о невозможности его признания безраздельной собственностью господина[244].
Ряд исследовательских подходов автора, тем не менее, уже к середине XIX в. были устаревшими. В частности, последующие авторы выступали против некритического использования альфредовского перевода «Исхода» (Exodus) как источника по истории рабства. Недостаточно чётко Хейвуд разграничивал и две исторических эпохи, которые разделило нормандское завоевание; это выражалось в частом смешивании и прямом сравнении статуса и общественного положения рабов и лично зависимого населения поместий Англии, встреченных им в англо-саксонских законах и законах первых королей нормандской династии.
§ 2.2. Немецкая историография XIX–XX вв. и её основные направления:
В начале XIX в. выдающуюся роль в изучении прошлого немецкого народа сыграли исследования братьев Вильгельма и Якоба Гримма. Книга историка, филолога, юриста Якоба Гримма «Немецкие правовые древности»[245] была тем фундаментом, на которым в 20-х гг. XIX в. выросло новое исследовательское направление в германоязычной историографии, а именно — сравнительную историю права германских народов. Гримм анализирует уже гораздо более широкий круг источников, в число которых наравне с варварскими правдами и англо-саксонскими законами входят эпические произведения германских народов, древненемецкие поэтические произведения и переводы библейских текстов (Евангелие Отфрида, готский перевод Библии), германские глоссы и т. д.
Большим шагом вперёд явилось разграничение (не всегда последовательное, однако полностью отсутствовавшее у дю Канжа) категорий полностью зависимых людей (Unfreie, Knechte) и не полностью свободных членов варварского общества (Liten, Halbfreie), одинаково фигурировавших в источниках в качестве исполнителей servitium и obsequium (т. е. имевших определённые обязательства по отношению к другим лицам, церкви и королю), но имевших абсолютно разные положение в обществе и степень правоспособности.
Анализ категорий личной зависимости с применением достижений в области истории языка и филологии получился исключительно представительным и детальным[246]. Важным моментом, который сближает работу Я. Гримма с диссертацией С. Хейвуда, было систематическое описание различных сторон феномена германского рабства, таких как источники рабства[247], процесс освобождения лично зависимого населения и роль церкви в нём[248]. Пожалуй, самым большим недостатком в этой работе является отсутствие анализа социально-экономического и правового положения рабов, а также занятий значительной части зависимого населения поместий (ремесленников, низшей администрации). Кроме того, Гримм включил в общеродовое понятие Knecht огромное число немецких категорий зависимости, просто противопоставив их свободным в связи с отсутствием у них определённых прав (ношения оружия, возмещения вергельда за их жизнь и др.)[249]. До известной степени работа Я. Гримма осталась в истории науки своего рода энциклопедией, подобной «Глоссарию» Дю Канжа, где в отдельных словарных статьях были представлены самые общие выводы о предмете, соединённые с примерами из различных источников и эпох.
Тем не менее, фактически до конца XIX в. приёмы работы Гримма были образцом для исследователей немецких правовых древностей (в т. ч. социальной структуры различных германских племён) и породили в немецкой науке целое научное направление, кототое можно назвать Rechtsund Verfassungsgeschichte — история права и конституционного устройства[250]. Такое название носили многие капитальные монографии вплоть до середины XX в., т. е. до появления классического учебника Х. Конрада[251]. К сожалению, эти работы в большинстве заимствовали также один из основных недостатков работы Гримма — отсутствие дифференциации различных варварских правд и описание социальной истории германских племён в целом. Однако они сосредоточились именно на изучении эволюции общественных статусов в варварском обществе, в т. ч. статуса рабов, лично и поземельно зависимого населения Западной Европы раннего Средневековья.
Классическими трудами по истории германского права в раннем и развитом Средневековье являются фундаментальные труды Г. Вайтца[252] и Х. Бруннера[253]. Более обширный материал был представлен Вайтцем — проблеме рабства он посвятил раздел 3 второго тома (первая часть) более чем на треть[254]; Бруннер ограничился двумя относительно сжатыми параграфами[255]. Помимо этого, необходимо отметить прекрасную осведомлённость обоих авторов во всех вопросах, которые касаются законодательных источников. Разделы, представляющие собой анализ происхождения и состава варварских правд, каролингских и меровингских капитуляриев, присутствуют у обоих авторов[256].
Оба автора писали историю права и конституционного устройства раннего Средневековья по сходной трёхчастностной периодизации: время германских племён (die germanische Zeit) — меровингская династия (die merowingische Zeit, die fränkische Zeit) — правление Каролингов (die karolingische Zeit). Тем не менее, основные сведения о рабах (Knechte) как общественном слое в целом анализируются Вайтцем и Бруннером в первых двух частях; применительно ко времени первых Каролингов они говорят лишь об отдельных категориях рабского населения.
В оценке социального положения рабов «германского» времени (которое относится к промежутку между первым описанием статуса рабов у Тацита и обоснованием германских племён на территории Западной Римской империи в V–VI вв.) Вайтц и Бруннер сходятся: раб в этот период у всех германских племён был лишён, выражаясь современным языком, правосубъектности, более того, не мог обладать никаким имуществом и сам приравнивался к имуществу[257]; господин нёс полную отвественность за его проступки.
Вместе с тем, в V–VI вв. происходили значительные перемены в положении до того бесправных рабов: у них появилась ограниченная возможность на обладание личным имуществом и право представительства в суде (под контролем господина), а штраф за их жизнь принимает характер вергельда[258]. Кроме того, со времени начала Великого переселения народов происходит расширение прав прослойки вольноотпущенников (liberti) и литов (liti), которых и Вайтц, и Бруннер полагали в качестве слоя с едиными правами и обязанностями, заключавшимися прежде всего в повинностях в пользу патрона (бывшего владельца). В работах подробно разбираются различные способы отпуска рабов на волю и статус различных категорий вольноотпущенников. Именно эти два классика немецкой науки XIX в. окончательно закрепили оценку литов как полусвободных (Halbfreie), обладавших промежуточным положением между свободой и несвободой[259].
Кроме того, по мнению обоих, правоспособность и социальный статус отдельных категорий рабов был неодинаковым и зависел от их профессиональных навыков и выполняемых ими работ в хозяйстве господина. Особое внимание уделено описанию статуса «привилегированных» категорий рабов, зависимых от церкви и короля (pueri regis, homines ecclesiastici, ministeriales и др.)[260].
Фундаментальные труды Г. Вайтца и Х. Бруннера не лишены недостатков. В отличие от своего предшественника, Я. Гримма, оба автора очень мало писали об источниках рабства. Фактически, некоторые пути порабощения (самозаклад, война, продажа в рабство) встречаются лишь у Х. Бруннера[261]. При описании «германского» периода истории оба нередко используют данные варварских правд V–IX вв. в ретроспективном плане; это иногда приводит к созданию обобщённой картины немецких правовых древностей (как у Я. Гримма), из которой сложно вычленить сведения об отдельных племенах I–V вв. Тот же приём в меньшем масштабе используется по отношению к королевствам Меровингов VI–VIII вв. и империи Карла Великого. При анализе правового положения рабов в государстве франков VI в. авторы постоянно привлекают без особых оговорок материалы варварских правд германских племён, завоёванных франками не ранее VIII в. (Лангобардской, Алеманнской, Баварской).
На основе достижений немецкой исторической и юридической наук первой половины XIX в. выходит небольшая, но крайне информативная работа И. Ястрова «О уголовно-правовом статусе рабов у германцев и англосаксов». По сути, это единственная для XIX в. работа, представляющая собой детальный сравнительный анализ социально-правового положения лично зависимых групп населения в Северной Галлии VI–IX вв. и Англии VII–XI вв. на основе правовых источников (варварских правд, капитуляриев Каролингов и Меровингов, законов англо-саксов). Ястров проанализировал в сравнительном аспекте титулы о рабах во всех без исключения северогерманских (Тюрингской, Саксонской, Фризской) и франкских (Салической, Рипуарской, Хамавской) правдах. На основе разделения всего содержания германского права в отношении рабов на четыре тематических блока (наличие / отсутствие вергельда у раба; преступления раба против других категорий; преступления против рабов; степень участия рабов в судебном процессе) он проиллюстрировал своё ключевое положение: по мере развития варварского общества в Англии и Северной Галлии раб от полностью бесправного состояния, подобного другому движимому имуществу своего господина, переходил к постепенному обретению права представительства в суде в качестве потерпевшего, ответчика, свидетеля по делу, к самостоятельному возмещению ущерба от своих действий в отношении господина и третьих лиц[262].
Наиболее архаичным (и приближенным к имуществу) Ястров полагал положение рабов у тюрингов, саксов и фризов; близко к ним по статусу находились рабы салических франков начала VI в.[263] Однако уже со времени правления сыновей Хлодвига, т. е. в момент появления первых меровингских капитуляриев, рабы приобретают некоторую долю ответственности за свои преступления; развитие данной тенденции в Рипуарской правде, по мнению Ястрова, поднимает их из разряда имущества (Sache) в разряд «персон ограниченной правоспособности» (Person des geringeren Rechts)[264]. Наиболее высоким статусом обладали рабы англо-саксов в судебнике Альфреда: если в Кенте они ещё являли собой «людей ограниченной правоспособности», то в Уэссексе времён Инэ они были подняты (по величине компенсации за жизнь, по возможности участия в суде) на одну ступень с теми «свободными» людьми, которые уже попадали в зависимость к какому-либо крупному землевладельцу[265].
Несмотря на некоторый схематизм представленной Ястровом концепции, в целом линия движения рабов к повышению социального и правового статуса, их сближение с попадавшими в поземельную и личную зависимость бывшими свободными людьми и в конечном счёте — слияние в один слой средневекового крестьянства, аргументирована у него последовательно и чётко.
Однако работа не лишена недостатков. В частности, спорным видится заявление автора о том, что Салическая правда не даёт сведений о более позднем этапе развития рабства в государстве Меровингов, нежели правление Хлодвига[266], т. к. более поздние редакции Lex Salica повторяют Urtext (те самые 65 титулов, зафиксированные при короле Хлодвиге). Это утверждение проистекает из того, что сам Ястров не занимался текстологическим анализом Салической правды[267] и потому не обратил внимание на те казусы в тексте памятника, которые свидетельствовали об изменении роли и социального значения рабства у салических франков на протяжении середины VI ― начала IX в.
Однако в известной мере Ястров всё же стал предшественником исследовательского направления, занимавшегося текстологическим анализом и сравнением титулов различных варварских правд. С помощью данных исследовательских процедур немецким учёным XX ― начала XXI в. удалось во многих случаях установить разновременность фиксации некоторых слоёв Pactus legis Salicae, различные конъектуры и заимствования из других источников в этом правовом тексте. На основе определения абсолютной и относительной хронологии различных семей рукописей, первоначального текста различных редакций и более поздних правок его составителей и переписчиков стало возможным говорить об отражении во многих титулах Салической правды, посвящённых отношениям рабства и личной зависимости, эволюции отдельных социально-правовых статусов.
В том ―же русле Rechtsgeschichte проводил свои исследования Э. Майер[268]. Основное внимание он сосредоточил на сравнительном исследовании франкских правд. Он посвятил источниковедению Рипуарской правды объёмную работу, уделив в ней внимание также проблемам социального устройства рипуарских франков в VI–VIII вв. Особое внимание он сосредоточил на таких лично зависимых категориях, как вольноотпущенники короля и церкви, отделив их от прослойки собственно рабов короля, церкви и частных лиц, а также проанализировав их права и обязанности в рамках варварского общества[269].
Очень большую ценность для европейской науки второй трети XIX в. заключают в себе работы Э.Т. Гаупа[270]. В первую очередь, ему принадлежит тщательный источниковедческий анализ различных варварских правд, в результате которого удалось установить родство или сходство некоторых из них, впоследствии подтверждённое немецкими историками и источниковедами начала — середины XX в. Речь идёт, прежде всего, о Салической, Рипуарской и Тюрингской правдах, а равно и Фризской, Саксонской и Лангобардской правдах и законах англо-саксов[271].
На основе условного подразделения германских племён на две группы — «свевских» и «не свевских», он приходит к выводу о различиях в генезисе слоя несвободных, лично зависимых членов племени в таких племенах ещё до момента переселения на бывшие территории Империи. Так, в законах «свевских» племён (например, части тюрингов, вестготов, бургундов) происходит формирование только одного слоя несвободных — рабов (servi), тогда как у «не свевских» народов (например, саксов, фризов, салических и рипуарских франков) встречаются сразу две категории зависимых людей — рабы и полусвободные (liti, aldii)[272]. Хотя некоторые исторические факты не подтверждают этого построения[273], само по себе оно достаточно остроумно. Кроме того, заслуга Э.Т. Гаупа заключается в подробном комментировании титулов, где упоминаются различные статусы зависимости многих правд (Тюрингской правды[274], Правды Франкской хамавов[275], Саксонской правды[276]).
Некоторые статьи историков права конца XIX в. были посвящены отдельным аспектам статуса рабов и литов. Например, Г. Майер подробно рассматривал такие аспекты личной зависимости, как ответственность господина за его правонарушения и степень участия в судебных собраниях, различия видов наказания по отношению к рабам и литам и пр[277].
Помимо исследовательского направления, представленного историей права и конституционного устройства, в Германии второй половины XIX ― начала XX в. очень активно развивается Wirtschaftsgeschichte — история хозяйства в Средние века. Исследователи хозяйственной жизни германских племён также касаются в своих работах проблем рабства и личной зависимости. Достаточно назвать имена К. фон Маурера[278], К. Лампрехта[279] и К.Т. фон Инама-Штернега[280].
Основной упор фон Маурер делал на состояние свободной немецкой общины, противопоставляя ему несвободу; именно поэтому в его работе проблема рабства занимает крайне незначительное место — он перечисляет лишь самые общие положения о статусе рабов и вольноотпущенников[281]. Лампрехт и Инама-Штернег оказываются более подробными авторами. По мнению этих немецких историков конца XIX ― начала XX в., арендные отношения позднеримского времени (колонат) в очень значительной мере повлияли на формирование прослойки рабов (unfreie Knechte) в рамках франкского общества VI в., а затем — меровингских королевств и Империи Карла Великого[282].
Оба автора (Лампрехт — очень сжато, Инама-Штернег — довольно подробно) пишут о постепенном повышении статуса рабов во франкском обществе VI–VIII вв.: от состояния имущества до ограниченной правоспособности (право участия в суде, наличие «подобия» вергельда и т. п.)[283]. Инама-Штернег принимает во внимание и соглашается почти со всеми положениями, выдвинутыми буквально за 1 год до него И. Ястровом: и о принципиальном разделении правового положения рабов в северогерманских и франкских правдах[284], и об общем улучшении к началу Каролингской династии положения посаженных на землю рабов и их приближении к литам (которых он относит к слою Halbfreie)[285]; а также он упоминает о привилегированном положении рабов и лично зависимых слуг короля и церкви[286].
Однако в одном отношении К. фон Лампрехт и К.Т. фон Инама — Штернег опередили немецких историков права: они впервые в Германской империи ввели в научный оборот и проанализировали Capitulare de villis конца VIII в., тем самым связав между собой сведения грамот и капитуляриев VI–VIII вв. о зависимых людях с описанием внутреннего устройства поместья. В результате этого вотчинная теория рубежа XIX–XX вв. приобретает законченный вид: в рамках королевского поместья конца VIII ― начала IX в. различные категории лично зависимого населения (homines ecclesiastici et regii; servi casati, т. е. посаженные на землю рабы, и mancipia; ministeriales, т. е. квалифицированные ремесленники и члены администрации; liti, liberti и coloni, т. е. вольноотпущенники) сливаются в «единый сельскохозяйственный класс», который выступает предпосылкой средневекового крепостного крестьянства[287]. Причём такой процесс происходит во всех без исключения поместьях времени правления Карла Великого, что побуждает его бороться в своих капитуляриях с произвольным «обращением в личную зависимость крупными землевладельцами бывших свободных»[288].
Таким образом, представители немецкой исторической науки к началу XX в. формулируют тезис, ставший впоследствии основой для социальноэкономических исследований отечественных историков: законодательные источники Северной Галлии (франкские правды, капитулярии) и англосаксонские законы фиксируют постепенное повышение статуса рабов и его сближение со статусом других зависимых категорий (в частности, обладавших некоторыми правами свободных литов и вольноотпущенников) при одновременном падении социального статуса бывших свободных членов варварского общества. На основе этих двух групп происходит формирование крестьянства, находящегося в крепостной (личной и поземельной) зависимости и обязанного выполнением различных повинностей своим господам. В общих чертах этот процесс завершается на северных землях Империи Карла Великого к середине — концу X в., а в королевстве Англии — после нормандского завоевания.
В немецкой исторической науке после Первой мировой войны продолжали развиваться две основных исследовательских традиции. Первая была представлена работами общего характера, восходившими к традициям Deutsche Rechts- und Wirtschaftsgeschichte, а вторая — к заложенному в работе Ястрова исследовательскому подходу, позволявшему критически анализировать и сравнивать тексты различных раннесредневековых законодательных памятников на предмет получения информации о правовом статусе раба и его постепенной эволюции в раннем Средневековье.
Одним из наиболее развитых в 20-х — 60-х гг. XX в. исследовательских направлений в рамках немецкой историографии является история социальных и аграрных отношений (Sozial- und Agrargeschichte) и хозяйства, т. е. традиция исторического исследования, восходящая к Wirtschaftsgeschichte. В этом отношении рубеж, который положила в середине прошлого века Вторая мировая война и который разделил Германию на две страны — ГДР и ФРГ, практически не отразился на развитии этого направления — аграрные отношения Средневековья вплоть до начала 70-х гг. вызывали жгучий интерес и самые оживлённые дискуссии у западно- и восточногреманских историков[289].
К сожалению, значительная часть таких работ, сосредоточив своё внимание на проблеме формирования средневекового крестьянства как института феодального общества, практически ничего не говорила о тех слоях варварского общества, которые составили это многочисленное сословие. Соответственно, в работах по Sozial- und Agrargeschichte статус рабов в рамках раннесредневекового общества не ставился как отдельная исследовательская проблема. Тем не менее, ряд немецких авторов органично смогли вписать рабство эпохи Меровингов и Каролингов в контекст формирования средневекового крестьянства.
Прежде всего, в межвоенный период и первые послевоенные годы появляются, а затем переиздаются весьма репрезентативные работы Г. фон Белова[290] и Ф. Лютге[291]; во второй половине XX в. продолжают выходить работы Ф. Лютге, а также появляются новые имена в рамках Landwirtschaftsgeschichte — В. Абель[292] и В. Рёзенер[293]. Однако в целом межвоенный период и в особенности — 50-е — 60-е гг., знаменуют собой отход немецких историков от общих описаний социальных и хозяйственных процессов на франкских землях в раннем Средневековье; эта тенденция проявляется уже в работах Ф. Лютге, а в дальнейшем лишь находит своё наиболее полное выражение в появлении огромного количества работ, рассматривавших ранее недостаточно изученные документы по социальной и хозяйственной истории отдельных регионов Каролингской империи (таких, как земли баваров и алеманнов).
Помимо развития в Германии XX в. исследовательского направления, которое называют Landwirtschaftsgeschichte, в межвоенный период и первые десятилетия после Второй мировой войны сохраняется устойчивый интерес к истории права и германских правовых институтов, представленных в т. ч. рабством в варварских королевствах. Прежде всего, необходимо упомянуть о монографии Х. Конрада, которая, хотя и построена по традиционной для Rechts- und Verfassungsgeschichte XIX в. схеме, представляет собой рубежное исследование для истории права Германии середины XX в. В главе 3 данной работы Конрад суммировал основные подходы к теме, которые были выработаны немецкой историей права по отношению к социальной истории раннего Средневековья на протяжении XIX ― начала XX в.; он ранжировал общество Салической правды (которая были основой для его исследовательских выводов) и других правд ровно по тому же самому критерию, что и Вайтц с Бруннером — знатности, полусвободы и несвободы. Он кратко говорил о своей солидарности с традиционной для немецкой Rechtsgeschichte точкой зрения о постепенном повышении статуса рабов от момента поселения германцев на территории Римской империи до прихода к власти Карла Великого; он упоминал также и о министериалах варварских правд, подтверждая их изначальную несвободу и личную зависимость, тем самым вступая в заочный спор с представителями концепции «королевских свободных» (о взглядах которых речь пойдёт ниже)[294].
К сожалению, крайне ограниченный объём соотвествующего раздела не позволил автору сделать какие-либо дополнения к положениям, которые уже стали классическими для немецкой науки XIX в. Тем не менее, работа Конрада остаётся для второй половины прошлого века единственным представителем некогда очень развитого направления Rechtsgeschichte, одновременно являясь как бы его вершиной и логическим подведением итогов.
Отчасти к направлению истории права, испытавшему сильнейшее влияние этнологии, можно отнести работу польского историка К. Модзелевского «Варварская Европа»[295]. Он посвящает в ней анализу рабов и литов в варварском обществе большой раздел, не ограничиваясь сравнением варварских правд, но привлекая к исследованию нарративные источники и даже Правду Русскую. Таким образом, он добивается построения обширной картины раннесредневековой зависимости в Западной Европе.
Основным отличием его позиции от позиции Конрада является признание полного юридического бесправия раба: отсутствия у него вергельда и родичей (обусловленное происхождением большинства рабов от пленных), права выступать свидетелем в суде, в VI в. — даже права иметь семью. Как считает Модзелевский, это положение практически не меняется на протяжении VI–IX вв., т. е. вплоть до создания державы Карла Великого[296].
Напротив, при описании литов он отходит от немецкого термина Halbfreie и подчёркивает тот факт, что большинство литов не обладали элементами свободы, как её понимали в немецкой науке XIX ― начала XX в. (т. е. не были членами общины). Их правосубъектность была значительно ограничена их господином, который располагал над ними властью, подобной его же власти над собственными домочадцами. По сути, литы представляли собой вольноотпущенников, получивших неполную правовую и имущественную свободу при освобождении и составивших одну из наиболее значительных фракций при формировании средневекового крестьянства в IX–XI вв. (в первую очередь — в Северной Галлии)[297].
Ещё одним важным исследовательским направлением в немецкой исторической мысли XX в. явилось изучение истории министериалитета. Однако эта проблема в конце 30-х ― начале 40-х гг. рассматривалась сквозь призму новой концепции «королевских свободных», в рамках которой отрицалась традиционная точка зрения историков XIX в. на древнегерманское общество как на общество преимущественно свободных людей, образовавших основу для общинных отношений в рамках варварских королевств (нем. Gemeinfreien, alte Freien — «свободные обшего права, старосвободные»). Основоположниками данного исследовательского направления принято считать Э. Ф. Отто[298] и А. Вааса[299], впервые заявивших о привилегированном характере свободы у германских племён раннего Средневековья и об опосредовании свободы степенью близости к королю или крупным светским и церковным землевладельцам.
В литературе середины прошлого века тема зависимых людей, занимавших важные должности в системе королевского, церковного или светского крупного землевладения раннего и развитого Средневековья, занимала очень важное место. Этой категории были посвящены фундаментальные статьи Т. Майера[300], К. Бозля[301], Х. Данненбауэра[302]. Несмотря на то, что многие идеи, высказанные историками права в середине XX в., на сегодняшний день устарели и активно критикуются[303], закрепление ими точки зрения Бруннера на министериалов как на «рабов высшей категории», особый статус которых был опосредован их близостью к королю, анализ специфики и эволюции их социально-правового положения и занятий в рамках государства Меровингов, Каролингов, Франции и Германии X–XIII вв. был выполнен очень квалифицированно, с привлечением многочисленных правовых и нарративных источников и сохраняет своё научное значение до сей поры.
Наконец, немецкая историческая наука XX в. подарила миру такое интереснейшее направление, которое обратилось к текстологическому изучению раннесредневековых правовых памятников. Изучение рукописной традиции, связанной с варварскими правдами и англо-саксонскими законами, восходит ещё к XIX в.; на основе достижений текстологии, например, Ф. Либерманом было составлено трёхтомное издание законов англо-саксов (1903–1916) с подробными комментариями и глоссарием, анализом стеммы рукописей различных законов, а также с параллельной печатью основных вариантов законов в различных рукописях и разночтениями в манускриптах, обнаруживающих между собой родство. Такую же самую работу для двух континентальных варварских правд, отличающихся наибольшим богатством рукописной традиции — Салической и Рипуарской, почти полвека спустя проделали К.А. Экхардт (1953–1957, 1962–1969 — два критических издания Lex Salica; 1959–1966 — критическое издание Lex Ribuaria), Ф. Байерле и Р. Бухнер (1954 — критическое издание Lex Ribuaria).
Важнейшими достижениями критических изданий начала XX в. были: развитие сравнительного источниковедения в области истории права (начатки которого мы можем наблюдать уже в с середины XIX в. в трудах немецкой школы Rechts- und Vervassungsgeschichte); использование новейших достижений лингвистики и её отдельных областей второй половины XIX — первой половины XX в. (сравнительно-исторического языкознания, этимологии, топонимики, антропонимики) при изучении правовых текстов раннего Средневековья; составление подробных стемм рукописей и их семей, анализ сходств и различий в них; сбор и систематизация различных понятий и словарных форм, представляющих трудность при описании и исследовании[304], в глоссариях и их интерпретация.
Таким образом, текстологическое изучение варварских правд и англосаксонских законов к середине XX в. было передовым направлением, и его применение по отношению к источникам, которые содержат сведения по истории германского рабства, выглядело вполне логичным и продуктивным. Работ по этой тематике было написано не слишком много, однако требования, которые они предъявляли к авторам (прекрасное знание средневековой латыни и нескольких языков и диалектов германской группы; общая эрудиция в отношении исторических источников различных жанров помимо правовых, которые могли послужить основой для реминисценций или прямых цитат в правовом тексте), в определённой мере гарантировало высокое качество конечного результата.
Прежде всего, необходимо указать на статьи М. Краммера, которые выходили в начале XX в.[305] В них он, используя весь накопленный к тому моменту опыт источниковедческого анализа Салической правды, анализирует источники отдельных правовых казусов и положений в её составе, в т. ч. обращаясь к теме правового статуса раба. Именно Краммеру принадлежит заслуга в объяснении положения рабов и рабынь в титуле 10, которые в случае кражи приравнивались к различным видам животных, как интерполяции из южногерманского права. Кроме того, влияние вестготского права (Кодекса Эйриха), Баварской и Бургундской правды Краммер обнаружил и в титуле 39, который касался переманивания рабов и их последующей перепродажи за море. Эти выводы также были подтверждены одним из оппонентов Краммера — Э. Хейманом в его критическом разборе по поводу проекта издания Салической правды, который представил в MGH сам Краммер[306].
Ряд авторов 20-х — 30-х гг., разделявших точку зрения Экхардта на построение стеммы рукописей Lex Salica и поддерживавшие его источниковедческие выводы, также писали о статусе рабов в этом правовом памятнике. Прежде всего, речь идёт о Ф. Байерле[307] и Б. Круше[308]. Например, Байерле выявил в древнейшей редакции Lex Salica как минимум четыре разновременных слоя, из которых только один он относил к Volksrecht, т. е. возникшему до 507–511 гг. и зафиксированному Хлодвигом обычному праву. К этому слою он относил прежде всего «каталог штрафов» за различные кражи в отношении скота. Все прочие слои (начиная с титула 9) он считал более поздними. Таким образом, статус рабов и литов в рамках Салической правды у него не совпадали с древнейшим их состоянием, имевшим место до начала VI в.; так, Байерле полагал, что L. Sal. 25 (De adulteriis ancillarum) возник на протяжении VI в. только в результате укоренения католической веры сначала в рядах элиты, а затем — всего народа. Поздним (не ранее правления сыновей Хлодвига) он полагал и появление «рабов высшей категории», в частности — рабов короля[309]. Обращение в рабство за женитьбу / замужество, одной из сторон которого был лично несвободный — ещё позднее, возможно, даже при Каролингах[310].
Кроме того, Байерле являлся автором очень внушительного по объёмам текстологического раздела по истории текста Lex Ribvaria[311], в котором он анализировал титулы, содержавшие в себе сведения об основных категориях лично зависимых людей (homo ecclesiasticus, homo regius, tabularius), стоявших по своему статусу выше рабов Салической правды. Основным выводом, к котором он пришёл, стало то, что табулярии (как происходившие от галло-римских институтов освобождения люди) присутствовали в тексте правды в качестве промежуточного звена между свободой и несвободой изначально, тогда как многочисленная прослойка зависисых от короля и церкви людей только появлялась в VII–VIII вв. Окончательную фиксацию статуса последней и их «добавление» в Lex Ribvaria в те самые казусы, где упоминаются табулярии (что нередко приводило к противоречиям в тексте), он относит ко времени не ранее начала правления Пипина, т. е. к середине VIII в.[312]
Многие выводы Байерле в отношении рабов Салической правды и лично зависимых людей Рипуарской правды оказались впоследствии оспорены. Тем не менее, его приёмы работы (выявление «ошибок чтения» при переписке памятника и восстановление исходного текста путем его «очищения» от поздних наслоений; определение относительной или абсолютной датировки фиксации отдельных правовых казусов; поиск текстуальных заимствований в других правовых источниках и пр.) в значительной мере способствовали новому всплеску интереса к праву салических франков как источнику по социальной истории раннего Средневековья.
Непревзойдённым до наших дней считается текстологическое исследование проблем рабства, проведённое на материале Салической правды профессором университета имени Людвига и Максимилиана (Мюнхен) Х. Нельзеном. В монографии, которая первоначально задумывалась им как исследование проблемы рабства на основе всех дошедших до нас варварских правд, а также законов позднеримского времени и вульгаризированного римского права, записаннного германцами (в настоящее время свет увидел только первый том этого труда, посвящённый рабству в постклассическом римском праве, у франков, лангобардов, вестготов и остготов), он подходит к Салической правде одновременно и с позиций источниковеда, и с позиций историка права.
Первый подход выражается во внимательном анализе рукописной традиции Lex Salica и меровингских капитуляриев VI в.[313], выявлении в дошедших до нас семьях рукописей различных хронологических слоёв. Помимо этого, Нельзен очень убедительно аргументирует появление многих неясных мест в этом источнике, объясняя их не только заимствованиями из римского или вестготского права, но и выдвигая гипотезы о влиянии на Lex Salica источников, которые просто не рассматривались и не могли рассматриваться в рамках традиционной Rechtsgeschichte XIX–XX вв[314].
Второй подход выражен в том, что на основе подробного изучения текста Салической правды и её сравнения с многочисленными правовыми (южногерманские варварские правды, постановления церковных соборов VI–VIII вв., меровингские юридические формулы) и нарративными (в первую очередь, «Церковная история франков» Григория Турского) источниками Нельзен создаёт последовательную картину эволюции рабского статуса в обществе салических франков от полного бесправия до ограниченной правоспособности. Во многом он повторяет выводы И. Ястрова. К сожалению, Нельзен ничего не писал о статусе такой важной категории в обществе германских племён, как литы, и не рассматривал некоторые другие важные проблемы рабства во франкском обществе (например, посвятив отдельный раздел численности рабов, путям пополнения рабской прослойки и типичным занятиям рабов[315], он фактически не упоминает об отпуске на волю и статусе вольноотпущенников).
Таким образом, текстологическое направление в изучении Салической и Рипуарской правды, заявившее о себе в Германии начала XX в., к концу века достигает заметных научных результатов. Его представителям удаётся показать многослойность права Северной Галлии в раннем Средневековье, уточнить относительную датировку отдельных титулов варварских правд и проследить на основе последней эволюцию статуса рабов более подробно. К сожалению, успехи текстологии практически не применяются в современных немецких исследованиях истории рабства на территории Северной Галлии; к результатам, полученным на основе исследований М. Краммера, Ф. Байерле, Х. Нельзена, не обращаются также и французские и англо-американские исследователи. Полностью отсутствует в современной западноевропейской науке исследовательское направление, в рамках которого текстологический анализ применялся бы по отношению к законодательным источникам англосаксонского времени (в первую очередь — кентским законам VII в. и судебнику Альфреда конца IX в.).
§ 2.3. Английская и англо-американская историография второй половины XIX — начала XXI в.:
Английская и англоязычная историография середины XIX ― начала XX в., в отличие от немецкой, сосредоточила своё внимание прежде всего на англо-саксонской истории рабства. Как правило, континентальные сюжеты рассматривались в ней в тесной связи с английским материалом, выступая не в самостоятельной роли, а в качестве иллюстрации к общественным институтам англо-саксов VII–XI вв.
Первым капитальным исследованием середины XIX в., где рабство англо-саксонских племён (в сравнении с германским рабством в целом) анализируется в качестве сложной системы, является двухтомный труд Джона Митчелла Кембля «Саксы в Англии. История английского государства вплоть до периода нормандского завоевания»[316]. Восьмая глава первого тома[317] полностью была посвящена рабству и несвободным людям в англо-саксонском обществе; эти социальные структуры автор очень удачно вписывал в общегерманские реалии и сравнивал с синхронными им по времени общественными институтами на континенте (т. е. с варварскими королевствами), в отличие от Хейвуда, избегая смешения данных англосаксонских источников и более поздних по времени данных Domesday Book.
Заслуга Кембля состоит в обобщении и структурировании множества видов источников (законов, актового материала, Англо-Саксонской хроники и др.); данная работа, пожалуй, первая выходит на уровень теоретических обобщений в отношении рабства в Англии раннего Средневековья. В этой монографии были систематизированы различные пути пополнения рабской прослойки в раннесредневековой Англии; в частности, принципиально были разведены servi casu (рабы, приобретённые «в результате удачной войны, заключения брачного союза и сожительства, поселения [на подвластной крупному землевладельцу территории — Прим. авт.], добровольной отдачи под покровительство, совершения преступления, применения верховной [королевской] власти и при незаконном, силовом, несправедливом захвате»)[318] и servi natura («рабы, рождённые в зависимости или переданные по наследству»)[319]. Также Кембль подробно касался проблемы социального статуса и занятий рабов[320], подробно обсуждал степень их правоспособности (возможность выступления в суде[321], вопросы вступления в законный брак[322], стимуляция церковью и королевской властью милосердия и смягчения нравов в среде владетелей зависимых людей, а также поощрение отпуска рабов но волю или выкупа[323]).
Некоторые положения Кембля выглядят устаревшими. Например, к таковым относится разделение рабов и зависимых людей раннесредневековой Англии на два рода: лэтов («род среднего класса среди несвободных») и полностью бесправных рабов (þeow)[324]. В ряде случаев (в особенности — при скудости собственно англо-саксонских правовых источников) он делал довольно широкие обобщения на основе континентального германского материала, пытаясь напрямую приложить его к раннесредневековой Англии. И всё же Дж. М. Кембль внёс неоценимый вклад в дело изучения англо-саксонского рабства, впервые проследив его становление и развитие от самых истоков (т. е. со времени проживания англов, саксов и ютов на континенте) вплоть до правления Вильгельма Завоевателя и Генриха I. На протяжении 50 лет в английской историографии не выходило работ, где уровень обощений и глубина анализа приближались бы к исследованию Кембля[325].
Для Англии второй половины XIX ― начала XX в. было характерно создание обобщённых трудов по истории права, общественных и государственных институтов. Эти работы, нередко состоявшие из нескольких томов, охватывали историю англо-саксов и англичан на протяжении обширных временных промежутков — от их появления на Британских островах до конца Средневековья, т. е. до XVI–XVII вв. (тем самым продолжая традиции исторической науки XVII–XVIII вв.). Наиболее яркими и фундаментальными исследованиями в этом направлении до сих пор считаются монографии У. Стаббса[326] (в отечественной историографии он также известен как Стеббс) в трёх томах, Ф. Сибома[327] и П.Г. Виноградова[328].
Стаббс рассматривал приблизительно тот же круг вопросов, который был затронут в книге Кембля, в более сжатом виде и не всегда так же систематично, как его предшественник. Ряд важных моментов (источники рабства англо-саксонского периода и их удельный вес; влияние церкви на облегчение положения лично зависимого населения; получение рабами ограниченной правоспособности) были им опущены в силу небольшого объёма очерка, посвящённого рабству. Источники его анализа (особенно законодательные) были сильно ограничены; он гораздо чаще Кембля опирался на исследовательскую литературу без привлечения текста самих источников.
К сожалению, многие выводы Стаббса с позиций современной исторической науки выглядят спорными и требуют серьёзной критики. Пассаж автора, в котором он прямо пишет о том, что подданные англосаксонских королей к 1066 г. «одновременно были и свободными, исключая рабов… и несвободными, исключая наиболее высоко оцененных свободных, владельцев земли, с которой они не несли никаких повинностей в пользу другого»[329], совершенно сбивает исследователя с толку.
Вклад Ф. Сибома в изучение вопроса рабства в Англии раннего Средневековья кажется с позиций сегодняшнего дня гораздо более весомым. Во-первых, он анализирует и переводит слабо изученный до него источник по истории англо-саксонского (т. е. донормандского) поместья — Rectitudines singularum personarum, сопоставляя его с Книгой Страшного суда. Категории зависимых земледельцев, упомянутые в этом документе — генитов, гебуров, котсетлов, он однозначно относил к предшественникам вилланов, основной части поземельно и лично зависимого населения английских маноров после 1066 г.[330] Во-вторых, Сибом чётко отделял эти категории от более низких по статусу рабов[331]: последние были изначально частью имущества в составе поместья, тогда как гениты, гебуры и котсетлы в донормандский период были свободными людьми.
Однако Сибом практически ни слова не говорил о повышении правового статуса собственно рабов в законодательных источниках X ― начала XI в., поскольку рассматривал их ретроспективно и избирательно. Отдельные выводы автора (о складывании английского манора непосредственно на основе крупных землевладений VII в.[332] и даже прямой преемственности между манором и римскими виллами[333]) даже в глазах его современников выглядели неверными и подвергались обоснованной критике.
Наряду с работами, в которых рабство различных германских племён и народов рассматривалось как обособленная исследовательская проблема (преимущественно на основе законов), во второй половине XIX ― начале XX вв. появляются исследования, представляющие собой обобщение данных о рабстве, накопленных различными научными дисциплинами (история, этнография, социология, отчасти — социальная философия), и делающие попытку осмысления феномена рабства на протяжении значительной части человеческой истории в различных по уровню развития и культуры обществах. Пожалуй, на рубеже двух веков происходит настоящий «бум» такого рода работ в Англии и Франции; более такая историографическая ситуация, несмотря на единичные примеры подобных исследований в XX в., не повторялась.
К сожалению, бóльшая часть таких синтетических работ касалась рабства в раннесредневековой Англии, а также в меровингских королевствах и Империи Карла Великого, в крайне недостаточном объёме. Ряд авторов (например, Нибур), не будучи специалистами по социальной и правовой истории Средних веков, заимствовали свой материал из исследовательской литературы. Тем не менее, сама идея проследить эволюцию института рабства с древности вплоть до начала XX в. привела к очень важному научному результату: в историографии начало вырабатываться понятие «рабства» (англ. slavery, serfdom, франц. esclavage), общее для различных исторических эпох и общностей. Иными словами, эти работы ознаменовали собой появление индуктивного подхода при определении «рабства».
Важное место в англоязычной историографии конца XIX в. занимают фундаментальные труды Дж. К. Ингрэма[334] и Г. Нибура (голландца по происхождению)[335]. Несмотря на краткость описания ими истории рабства в раннесредневековой Англии и Северной Галлии, недостаточную источниковую базу в отношении франков и англо-саксов и противоречивость многих выводов, они окончательно подвели историческую науку XX в. к необходимости вписывания феномена раннесредневекового рабства Западной Европы в общеисторический контекст, к поиску общих черт и различий, с одной стороны, между пережитками античного рабства и колоната и германским институтам личной зависимости на территории Галлии и Англии, с другой стороны — между германским рабством и серважом высокого Средневековья.
Авторы полагали, что самое главное, сущностное содержание термина «раб» в собственном смысле слова — это то, что названный рабом человек «является собственностью (possession, property) другого, политически и социально находится на более низком уровне, нежели основная масса граждан, и исполняет принудительную работу»[336], что «господин владеет личностью своего раба, хотя права, вытекающие из такого владения, могут подвергаться разнообразнейшим ограничениям»[337].
Исходя из имеющихся данных о рабстве у различных народов и в различные исторические эпохи, Г. Нибур предложил три основных аспекта рабства, отличающих его от состояния свободы: «наличие господина, которому раб подчинён; и это — подчинение частного порядка»; «более низкое [социально-политическое] состояние раба по сравнению со свободным»; «идея рабства всегда связана с идеей принудительного труда»[338].
Фактически, Нибур подвёл историческую науку рубежа XIX–XX вв. к очень важной проблеме: хотя он не анализировал отдельные категории рабов и их общественное положение, их стоимость или размер штрафа за их жизнь, он стремился доказать, что «рабство — это орган общественного тела, исполняющий определённую функцию», и стремился выяснить, «как этот орган развивался и как в продолжение различных стадий своего развития он выполнял свою функцию»[339].
Вслед за работами Нибура и Ингрэма появилась работа профессора университета Вайоминга (США) А.М. Вергеланд, норвежки по происхождению. Общая линия развития и эволюции института рабства германских племён, намеченная в работе А.М. Вергеланд, совпадает с выдвинутой И. Ястровом за 30 лет до неё концепцией: от бесправия к получению отдельных прав свободных людей и включению в общий слой лично и поземельно зависимых земледельцев, сидящих на землях короля, крупных магнатов или церкви и обязанных им податями и отработками[340]. В отличие от Ястрова, она соединяет воедино множество источников по истории раннесредневекового рабства: варварские правды и законы англосаксов; капитулярии; нарративные источники (хроники, истории); саги и мифы. Некоторые разделы книги представляют собой очень подробное описание институтов личной зависимости в Скандинавских странах (в первую очередь — на основе данных законов Гулатинга) с их последующим сравнением с социальной историей германских племён Западной Европы и англо-саксов.
Наибольшее количество отсылок Вергеланд делает к Lex Salica и Lex Ribvaria, однако работа не представляет собой систематического изложения и анализа содержания франкских правд в части рабского статуса франкских племён. Автор тщательно анализирует пути попадания в рабство в различных источниках[341], приводит четыре основных признака рабства (принадлежность к имуществу, отсутствие прав, отсутствие общественного статуса вне отношений со своим господином и обоснование самого существования раба существованием его господина)[342]. В отличие от большинства немецких авторов, она видела истоки сравнения раба со скотом в римском, а не германском праве[343].
А.М. Вергеланд поэтапно описывает ситуации повышения правового статуса рабов, поначалу — «неявные и спорадические»[344], но затем обретающие всё более отчётливые черты: появление имущества у раба (peculium)[345], участие в судебных заседаниях и лишение господина ответственности за деяния раба[346], возможность денежной компенсации правонарушения господином, а затем — самим рабом взамен телесного наказания[347]. Наконец, Вергеланд подробно обсуждает различные способы освобождения рабов на континенте и в Северной Европе[348].
В XX в. в англо-американской историографии были созданы несколько фундаментальных монографий по истории общества и права, подобных «конституционным историям» и «историям права» XIX в. Они принадлежат перу У. Холдсуорта, Ф. Поллока и Ф. Мэтланда (в других источниках — Мейтленд), Д. Уайтлок, Б. Лайона и Б. Йорк; все эти авторы — англичане по происхождению[349]. Большинство этих обощающих работ останавливались на самых общих характеристиках рабства в донормандской Англии, а именно: отсутствие вергельда, личного имущества и других прав у раба; способы попадания в личную зависимость и различные пути освобождения из неё; роль церкви в улучшении положения рабов и их личном освобождении.
За редким исключением, в этих работах обощающего характера не проводилось аналогий между континентальными и островными источниками; следовательно, анализ этимологии различных категорий рабов не проводился. Кроме того, в сжатых очерках, посвящённых рабству, практически ничего не говорилось о внутреннем разделении рабской прослойки на основе разделения труда и функций в господском хозяйстве лично и поземельно зависимыми людьми[350], а также по признаку подчинения того или иного раба господам из различных социальных слоёв.
Очень важное значение для понимания института рабства в целом и его специфики в племенном мире германцев — в частности, играет такое направление исследования, как социальная антропология. Она активно изучает механизмы коммуникации и межкультурного взаимодействия, которые имеют место между членами отдельно взятого общества или государства; при этом многие явления и процессы общественного развития анализируются социальными антропологами и с точки зрения историкогенетического, и с точки зрения сравнительного подходов. Это значит, что определённое явление социальной жизни (в т. ч. класс, страта, группа, семья) изучается от момента своего возникновения до современного состояния (либо до момента прекращения своего развития) во всём многообразии проявлений. При этом материалом для сравнения могут быть данные совершенно разных эпох, стран и даже континентов; зачастую сравниваемые между собой племена и народы находятся на разных уровнях стадиального развития.
Именно к такого рода сравнительным исследованиям обратились в середине XX в. американские социальные антропологи в попытке представить целостную картину эволюции рабства на протяжении длительных временных промежутков и у самых разных народов. К работам такого рода относятся труды М. Финли[351], О. Паттерсона[352], У. Филлипса[353].
М. Финли уделил в своей работе значительное внимание именно рефлексии отдельных сторон рабства и формированию образа раба в современном нам обществе[354]. Подчёркивая тот момент, что античное рабство имело много общего с более современными типами личной зависимости (например, плантационным рабством в США XVIII–XIX вв. или рабством на Ямайке), он всё же в гораздо большей степени останавливался на правовом положении раба в Римской республике и Римской империи. Отдельно он сфокусировал своё внимание на проблеме обладания личностью раба[355], составе его «семьи» и пекулия[356], а также процессе отпуска на волю и сближения с колонами[357]. В целом, Финли придерживался то же мнения относительно проблемы преемственности позднеантичных и раннесредневековых иститутов зависимости, что и Н.Д. Фюстель де Куланж веком ранее.
О. Паттерсон начинал главу своего труда, касавшегося восприятия рабства и свободы в западноевропейской культуре от Античности до наших дней, словами о том, что заявления о незначительной роли рабов в современных немецких землях, странах Скандинавии и Англии — не более чем миф историографии XIX ― начала XX вв. Как заявлял автор, даже в составе английских вилланов XIII в. можно видеть значительное число бывших англо-саксонских рабов, посаженных на землю и занятых сельскохозяйственным трудом[358]. При этом он подчёркивал то, что длительное время собственно рабство (slavery) и серваж, или крепостное состояние (serfdom), сосуществовали в Западной Европе, и второй социальный статус не являлся простой рекомбинацией признаков первого. Всего же на протяжении IV–XIX вв., по мнению Паттерсона, друг друга сменили три типа крепостной зависимости: конвергентный (375–975), феодальный (1025–1325) и собственнический (1325–1789 на Западе, 14001861 на Востоке Европы)[359].
Каждый из этих типов характеризовался различной динамикой развития рабства и серважа, которая в итоге была им сведена к эволюции трёх основных показателей социального статуса: отсутствие у человека власти над своей личностью (т. е. мунда); его отчуждение от общества при рождении; бесчестие зависимого человека. Со временем одни из показателей выходили на передний план, а другие теряли свою актуальность[360]. Так, для рабов в 375–975 гг. было характерно выраженное наличие всех трёх признаков, тогда как для сервов и вилланов — только двух первых; при этом в статусе раба упор обществом делался на его бесчестие, а в статусе серва — на отсутствие у него мунда[361]. Напротив, начиная с XI в., как полагал Паттерсон, для рабов на первое место выходило их бесправное происхождение и наследование статуса, тогда как сервы могли быть свободнорожденными, но при этом опустившимися до уровня лично зависимых крестьян людьми[362]. Ещё одним важнейшим признаком перехода от отношений патроната к полной крепостной зависимости и прикрепления к своему поместью, отмеченным в Каролингской империи X в., Паттерсон называл трансформацию прав обладания сервами. Если до этого власть над зависимым человеком базировалась прежде всего на могуществе его патрона и обладании землёй, на которой сидел человек, то приблизительно к 1000 г. произошла «феодальная революция», в ходе которой власть господина над ним стала сугубо персональной[363].
Работа О. Паттерсона «Рабство и социальная смерть: компаративное исследование» является обобщающим трудом по истории рабства в человеческом обществе в целом, органично продолжая подход Дж. К. Ингрэма и Г. Нибура начала XX в. В ней он определял рабство «как одну из наиболее экстремальных форм отношений господства-подчинения, приближающихся к границам полного обладания со стороны господина и полного бесправия — со стороны раба». При этом Паттерсон видел три основных аспекта рабства: социальный (угроза насилия или его применение для сохранения контроля над рабом), психологический (возможность регулирования жизненных стратегий другого человека), культурный (трансформация силы в право и обязательств — в долженствование)[364]. Признаки рабства, перечисленные Паттерсоном в этой и предыдущей монографиях, позволяли ему говорить о «картине [социальной] смерти раба»: он не был членом общества, не обладал семьёй и родственниками, не распоряжался имуществом и своими детьми[365]. Много внимания уделено автором визуальной символике рабства и порабощения, торговле рабами в средневековой Европе[366], а также различным видам отпуска на волю[367].
В целом, ему удалось найти органичное место германского рабства среди огромного количества категорий личной зависимости других народов и исторических эпох; однако при этом Паттерсон не ставил своей целью досконально проанализировать его признаки, поэтому некоторые его заключения оказываются теоретическим, отвлечённым взглядом на рабство в Западной Европе. Кроме того, он недостаточно использовал правовые источники раннего Средневековья.
Важными с точки зрения анализа средневекового феномена рабства являются работы У. Филлипса. Помимо собственно анализа положения рабов в средневековой Западной Европе, он много внимания уделяет анализу пополнения прослойки рабов[368], работорговле[369] и сфере занятости рабов[370], а также процессу их отпуска на волю[371] на территории Пиренейского полуострова. Основные критерии определения рабского статуса Филлипс заимствовал из работ О. Паттерсона[372]; однако большой заслугой первого является анализ изменчивости основных признаков рабства в Западной Европе, Африке и на Ближнем Востоке, а также основных путей работорговли в длительной временной перспективе.
Наконец, в самом конце XX в. происходит новый всплеск интереса к тематике рабства в раннесредневековой Западной Европе. Во-первых, появляется аннотированный библиографический указатель, в котором представлены все эпохи развития рабства. Несколько страниц в нём отведены и для Северной Галлии VI–IX вв., и для Англии VII–XI вв.[373]. Во-вторых, выходит по-настоящему новаторская, обеспеченная внушительной источниковой базой работа Д. Пелтрэ «Рабство в средневековой Англии от правления Альфреда до XII в.». При том, что Пелтрэ избрал для себя вполне традиционную сферу исследовательского интереса — сравнение социальной истории англо-саксонской Англии с общественными отношениями после нормандского завоевания, категорий личной зависимости и рабства в древнеанглийских законах и Domesday Book, его подход к этому историческому материалу оказался совершенно новым. В первую очередь, автор обращается для описания англо-саксонского общества к популярной во второй половине XX в. теории chiefdom, переводя отношения господства — подчинения в плоскость отношений вооружённых, привилегированных членов племени, свободных земледельцев и рабов, в т. ч. завоёванных в результате военных стычек[374]. При этом более выпуклой становится социальная мобильность, которая была обусловлена постоянной сменой статусов отдельных персон (в т. ч. переходом рабов в ранг лэтов-вольноотпущенников или их возвращением в статус свободных людей).
Д. Пелтрэ разделил сведения о рабах, содержавшиеся в источниках, на несколько групп: лингвистические, литературные, законы королей и пенитенциалии, грамоты об отпуске на волю, описи и обычаи поместий и пр. Каждая из них предоставляет в руки исследователя самостоятельный пласт данных, которые зачастую не дублируются в других группах. Так, лингвистика позволяет Пелтрэ выстроить категориальный ряд, касающийся рабства и личной зависимости в Англии VII–XI вв., и определить значение тех или иных категорий в языке (описание занятий, половозрастных особенностей, степени зависимости и т. д.)[375]. На основе литературных источников он анализирует очень важную категорию «чужого» и его образа в англо-саксонском обществе, что перекликается с проблематикой статуса категории wealh («уилов» или «валлийцев») в законодательстве Кента и Уэссекса VII–IX вв.[376] Помимо отражения роли кельтского населения в процессе формирования англо-саксонского общества, Д. Пелтрэ уделяет особое внимание норвежским правовым источникам и влиянию представленных в них категорий зависимых людей на представления англосаксов о рабстве[377].
Очень пристально анализируется законодательство конца IX ― начала XI в. Прежде всего, новаторство Д. Пелтрэ видится в отказе от сравнения статуса раба с бесправием и со статусом скота уже в законах Инэ (возможность замены телесного наказания на штраф, участия в ордалии наряду со свободными)[378]; в подробном анализе фрагментов перевода Exodus о рабстве, на основе текстологического анализа которого был сделан вывод о неполной правоспособности рабов в конце IX в. (наличие жены и имущества)[379]. Одновременно на примере законов X–XI вв. и RSP он показывает то, что происходит сближение статуса бывших свободных и рабов в рамках манора[380].
Большое внимание в работе уделено проблеме освобождения рабов и роли церкви в этом процессе. Д. Пелтрэ составил наиболее полный на сегодняшний день список рукописей, содержащих англо-саксонские завещания с упоминанием отпускаемых на волю лично зависимых людей, и проанализировал в сравнительном разрезе различные способы отпуска на волю в позднеримском праве, континентальных варварских правдах и англосаксонском законодательстве[381]. Ещё одним достижением Пелтрэ является составление на основе рассмотренных им источников «Словаря древнеанглийской терминологии зависимости и свободы»[382], который органично включает в себя категории рабской зависимости законов англосаксонского времени.
Таким образом, англо-американская историческая наука конца XX ― начала XXI в., как и немецкая, опирается при исследовании правового статуса раба у англо-саксов на максимально широкий круг достижений смежных с ней дисциплин (языкознания, религиоведения и др.). Отказ от простого сравнения раба со скотом, которое имело место в XIX в. в некоторых работах, привёл к подробной разработке данных законодательства VII–XI вв. на предмет наличия в нём признаков правоспособности рабов. Кроме того, англоязычные исследования в целом подтверждают выработанную немецкой наукой линию на сближение правового статуса рабов и основной массы занимавшихся сельским хозяйством бывших свободных людей в рамках поместного устройства; для этой цели ещё с конца XIX в. к анализу активно привлекается источник под названием Rectitudines singularum personarum.
§ 2.4. Французская историография второй половины XIX ― начала XX в. и франко-бельгийская историография XX ― начала XXI в.:
Середина XIX в. стала для французской исторической науки временем, когда начали появляться первые систематические работы по истории античного и раннесредневекового рабства. К первому разделу относится трёхтомное исследование А. Валлона «История античного рабства». Последние два тома, выпущенные в 1847 г.[383], были посвящены рабству в Римской республике и в Римской империи эпохи принципата и домината. Несмотря на то, что в них не были упомянуты рабы германских народов, Валлон провёл подробный анализ классического типа рабства (в т. ч. положения раба в семье и его прав на пекулий[384], его занятий и ответственности перед господином[385]), а также способов освобождения рабов и положения вольноотпущенников[386], статуса колонов и процесса их постепенного прикрепления к земле и сближения с рабами[387]. Последний процесс становится для многих французских исследователей последующего времени прообразом перехода от франкского рабства VI–IX вв. к средневековому серважу.
Особое место в числе французских исследований XIX в. по истории рабства и крепостной зависимости в раннем Средневековье по праву занимает книга Ж. Яновски «Об упразднении античного рабства в Средние века и о его переходе в крепостную зависимость» (1860). Как уже было отмечено, данная работа представляет собой первую попытку французской исторической науки XIX в. создать обобщающее исследование процесса эволюции рабской зависимости в сторону средневекового серважа на материале истории германских племён раннего Средневековья. В поле зрения автора попали практически все племена, которые основали королевства на территории бывших провинций Западной Римской империи и оставили после себя варварские правды — франки, вестготы, бургунды, лангобарды.
Подобно немецкой школе истории права, Яновски начал свой анализ с описания социального устройства германцев времён Корнелия Тацита. Несмотря на то, что «мягкость нравов» последних не сделала из германских рабов колонов (как это пытался показать Тацит), она непосредственно повлияла на изменение их правового статуса позднее, в процессе перехода к средневековому серважу. Более того, Ж. Яновски первым высказал мысль о том, что с I в. н. э. основной массой рабов у германцев являлись не домашние слуги, а именно рабы, возделывавшие землю. Появление многочисленных домашних слуг, которые занимались виноградарством, ремёслами и выполняли престижные обязанности в рамках поместья, он связывает именно с римским влиянием, а точнее — с занятием германцами Галлии и сопредельных римских провинций с развитой сетью вилл[388].
Положение рабов у франков времени правления Хлодвига Ж. Яновски описывает примерно так же, как и представители немецкой школы истории права. В древнейшей редакции Салической правды раб являлся вещью, движимым имуществом (подобно скоту), а граница между его статусом и статусом свободных франков была в VI в. непреодолима. Раб не мог обладать никаким имуществом и совершать операции купли-продажи; также в отношении него применялись жестокие телесные наказания[389]. Некоторые статьи Салической правды о рабах (например, о невозможности выкупа рабом своей личности с помощью пекулия и о запрете наследования детьми рабыни господского имущества) автор иллюстрирует при помощи привлечения параллелей из других варварских правд (Алеманнской, Баварской, Вестготской)[390]. Яновски также кратко перечисляет основные профессии рабов, которые встречаются у франков в законодательстве VI в.
Вторая и третья главы работы Яновски полностью посвящены такой проблеме, как влияние христианского вероучения на положение рабов у германских племён V–X вв. Для анализа связанных с этим вопросов он привлёк материалы франкских соборов, юридических формул и житий святых[391]. При этом основные результаты распространения христианской морали в позднеантичном, а затем — раннесредневековом обществе, и утверждения церковной организации в германском обществе Ж. Яновски видел, с одной стороны, в отпуске на волю пленников и бывших церковных рабов под влиянием проповеди милосердия, а с другой стороны, во всё возрастающем масштабе королевских пожалований церкви крупных земельных массивов вместе с сидевшими на этой земле свободными и рабами. Последствия второго процесса, отражённые в законодательстве VIIX вв., выразились в прикреплении рабов и поземельно зависимых крестьян к земельным владениям церкви и светских магнатов (согласно капитулярию Карла Великого 806 г.) и в трансформации рабов из движимого имущества в крепостных, или сервов (serfs de la glèbe)[392]. Это привело к тому, что в капитуляриях IX в. число рабов, не прикреплённых к земле, становилось всё меньше[393].
Заключение работы Ж. Яновски частично было посвящено рабам и лично зависимым людям в обществе англо-саксов. В первую очередь, в нём были кратко перечислены основные источники пополнения рабской прослойки: покорение соседних племён; самозаклад, продажа в рабство свободных соплеменников; наказание за преступления. При этом Яновски, проведя критический анализ нарративных источников и сообщений по истории англо-саксов V–VI вв., подчёркивал то, что порабощение кельтов после заселения Британии англо-саксами не было поголовным[394]. Обращая внимание на некоторые особенности положения рабов в англо-саксонском обществе VII–X вв., он отметил отсутствие у них судебных прав, а также наличие у господ прав на телесные наказания рабов, отрубание мизинца и даже смертную казнь в качестве кары за побег и кражу. Этим он обосновывал свой вывод о том, что раб был приравнен к движимому имуществу (res, pecunia viva)[395].
Несколько страниц автор посвятил улучшению положения англосаксонских рабов в конце IX в. Тщательно проанализировав законы Альфреда, в частности — древнеанглийский перевод «Исхода», он пришёл к выводу о появлении у рабов ограниченных прав на своё имущество (пекулий), на выкуп своей личности у господина, на право иметь семью и т. п.[396] Причём процессы смягчения участи рабов отмечены им как в светском, так и в церковном праве; уделено особое внимание запрету на их продажу за море и поощрению отпуска рабов на волю богатыми землевладельцами в результате их завещания церквям и монастырям на помин души (pro remedia animae suae). Подводя краткие итоги развитию англо-саксонского и континентального институтов рабства, Яновски писал о том, что «христианское» рабство IX–X вв. резко противостояло рабству «языческому» и уже не являлось по своей сути рабством в собственном смысле слова[397].
Недостатки исследования Ж. Яновски весьма значительны. В первую очередь, к ним относится недостаточная системность приводимых в работе цитат и выдержек из Салической правды и других законодательных памятников: при обзоре правового статуса раба он ограничивался в основном описательным методом и переводом отдельных пассажей. Это приводило к отсутствию чёткой структуры при описании и сравнении положения рабов франкских и англо-саксонских племён VI–XI вв. Например, в отношении франков Яновски не упоминал об удельном весе такого источника рабства, как пленение представителей соседних племён, тогда как в отношении англосаксонских рабов такая информация приводится. Памятники церковного права англо-саксов привлекались по сравнению с обширными материалами франкских соборов VI–VII вв. крайне скупо.
Несмотря на то, что книга Ж. Яновски явилась первым исследованием во французской историографии середины XIX в., где приводились линии эволюции правового статуса рабов у франков и англо-саксов, в ней недостаточно проявился историко-сравнительный метод в отношении социальной истории двух этих племенных союзов. В целом, его работа продолжала находиться в русле исследовательской традиции, заданной в работе А. Валлона о классическом рабстве: Ж. Яновски также начал анализ линии развития института рабства во Франкском королевстве VI в. с анализа правового положения позднеантичных рабов, особенно подчёркнув роль римской церкви в эволюции этого положения.
Французская историческая наука, как и немецкая, и английская, во второй половине XIX в. обрела фундаментальную работу по социальной и политической истории — шеститомное сочинение Н.Д. Фюстель де Куланжа «История общественного строя древней Франции»[398]. Четвёртый том был полностью посвящён эпохе Меровингов в истории Галлии, и органической его частью является анализ состояния рабства в V–VIII вв[399]. Являясь приверженцем романистической концепции формирования феодализма, Фюстель де Куланж на равных использовал в своём исследовании как источники германского общества (Салическую, Рипуарскую и другие варварские правды), так и источники римской культуры (Кодексы Феодосия и Юстиниана, юридические формулы, произведения языческих авторов V–VI вв.).
Основу крупного землевладения периода Меровингов он видел в античных виллах и поместьях, которые «покрывали большую часть земли»[400]. Основным занятием рабов как в Античности, так и в Средневековье, автор полагал земледельческие работы; причём те категории лично зависимых земледельцев и институты зависимости (например, предоставление рабу пекулия — земельного надела, развитие колоната), которые присутствовали в Западной Римской империи, по мнению Фюстель де Куланжа, стали основой для формирования раннесредневекового рабства, а впоследствии — и системы крепостной зависимости[401]. Он полагал, что сформировавшийся в IX–X вв. класс лично зависимых земледельцев восходит также прямиком к античным рабам и колонам[402].
Тем не менее, вклад французского учёного в дело изучения германского рабства в раннесредневековой Галлии весьма значителен: он кратко проанализировал различные категории рабов, разделив их по роду занятий и степени правоспособности[403], пути попадания в рабство[404], подробно рассказал о церковной политике смягчения гнёта по отношению к рабам[405] и положении вольноотпущенников[406]. В ходе этого анализа Фюстель де Куланж, единственный среди своих соотечественников, привлекал к анализу материалы Рипуарской правды с целью продемонстрировать специфический статус отдельных категорий вольноотпущенников и лично зависимых людей (homines ecclesiastici et regii, liti, pueri regii).
Несмотря на оспаривание в XX в. ключевых тезисов работ Фюстеля де Куланжа — происхождение феодализма из античных общественных порядков и прямое сопоставление институтов античного и раннесредневекового рабства, его методы и приёмы работы (сравнительно-исторический анализ германских и римских правовых источников, сравнительный анализ широкого круга правовых и нарративных источников по истории рабства) послужили отправной точкой для многих исследователей конца XIX ― начала XX в. при анализе ими отдельных категорий рабов германских племён Северной Галлии и Британских островов.
Очень важной работой для французской исторической науки 1880-х гг. явилась большая статья П. Лезёра 1888 г.[407], которая год спустя была выпущена под отдельной обложкой, в качестве монографии. Дело в том, что Лезёр поставил ту же самую проблему, что и Ястров, однако ограничился только преступлениями, которые совершали сами рабы и за которые они или их господа несли какую-либо ответственность.
Вместе с тем, исследовательское поле в данной работе весьма широко — французский автор не только проанализировал все имеющиеся в распоряжении науки варварские правды (включая северогерманские и франкские без Правды франкской хамавов)[408], но и посвятил специальный раздел правовому статусу рабов в меровингских и каролингских капитуляриях[409]. В результате, в его работе получилась стройная картина эволюционного развития института рабства по материалам законодательства Северной Галлии VI–IX вв.
Выводы о статусе раба в северогерманских и франкских правдах у П. Лезёра в основных чертах совпали с выводами И. Ястрова. Положительным моментом в работе Лезёра также представляются обширные цитаты из источников, на основе перевода которых автор строит собственные рассуждения о постепенном отказе от полной отвественности господина за своего раба, появлении у последнего в течение VI–VIII вв. ограниченной возможности участвовать в суде (например, на ордалии) и других атрибутов франкской свободы V–VI вв. (вергельда, возможности замены телесного наказания на денежное и пр.).
Как и в англоязычной историографии, во Франции рубежа XIX–XX вв. появляются работы о рабстве обобщающего характера, в которых прослеживается его эволюция на протяжении длительных исторических промежутков и на основе различных по своему характеру источников. Для французской историографии 80-90-х гг. XIX в. выдающимся достижением стал выход двух фундаментальных исследований — книг А. Турманя[410] и Ш. Летурно[411]. Сравнивая между собой рабство в различные эпохи и у различных народов, они также анализируют рабство в Северной Галлии, Англии и на зарейнских землях раннего и высокого Средневековья[412]. Ш. Летурно, сообразуясь с романистической концепцией истории, даже говорит о едином феномене «германо-латинского рабства», т. е. явлении римского континуитета в социальных отношениях германских королевств раннего Средневековья[413], чем отчасти повторяет идеи труда Фюстель де Куланжа.
Однако строго научного анализа понятия рабства в Античности и Средневековье в этих трудах нет; в основном авторы прибегают к описанию конкретных прав и обязанностей рабов и лично зависимых людей различных исторических эпох, нередко смешивая между собой различные по происхождению и функциям институты личной зависимости и несвободы в варварском обществе (как Летурно — институт литства и отпуска на волю, так и Турмань — институты заложничества, взятия в плен и рабскую зависимость).
К сожалению, как и упомянутые представители англоязычной историографии рабства конца XIX в., своё основное внимание они сосредоточили на периоде развития рабства и его характерных чертах после X–XI вв.
По сути, к анализу правового и социального положения рабов на материале Leges barbarorum обращался в своей работе только один их них — Ш. Летурно[414]. Однако у него данный раздел практически лишён аналитической части и сводится к пересказу видов преступлений и наказаний за них. Он не видел особой разницы не только между отдельными категориями рабов, но даже предполагал, что их статус в различных континентальных варварских правдах VI–IX вв. был эквивалентен, а сами рабы делились только на домашних и сельскохозяйственных.
Тем не менее, огромной заслугой Ш. Летурно, А. Турманя, Г. Нибура, Дж. Ингрэма долгое время оставалось именно теоретическое осмысление самого феномена рабства, широкое применение сравнительно- исторического и историко-генетического подходов к изучению этого общественного явления (рассмотрение истории рабства в различные исторические эпохи и в разных обществах и племенах). Несмотря на это, недостаточное обращение этих авторов к проблемам рабства в раннем Средневековье, весьма избирательное освещение источников (особенно варварских правд), привело к устареванию большинства выдвинутых ими положений уже к 20-м гг. XX в.
Также в этот период появляются работы по такой проблеме истории средневекового рабства, как освобождение лично зависимого населения и оформление статуса вольноотпущенников. Следует упомянуть прежде всего о работах М. Фурнье[415], которые представляют подробный анализ различных источников по этой проблеме. Монография Фурнье примечательна в плане чёткого разграничения различных способов освобождения рабов — «римских» (применявшихся в поздней Римской империи или в раннем Средневековье, но по отношению к галло — римлянам) и «германских» (бытовавших в среде германских племён со времени Тацита)[416]. Постепенно, как пишет автор, «этническая» специфика освобождения от рабства отступает на второй план, и в VIII–X вв. происходит смешение форм и их элементов в законодательных источниках и грамотах[417].
Основной характеристикой обобщающих работ по социальноэкономической истории раннего Средневековья на французском языке после 1914 г. было то, что их авторы не стремились к всеобъемлющему анализу всех законодательных источников, начиная анализ социальных категорий от эпохи правления Карла Великого и его детей. Соответственно, история рабства для многих классиков французской социальной истории «начиналась» с IX в.; в области источниковедения это привело к отходу от анализа казусов Салической правды и повышению внимания к другим законодательным источникам (каролингским капитуляриям IX–XI вв., описям церковных и светских поместий — полиптикам).
В качестве примера можно привести фундаментальные работы выдающихся французских историков М. Блока[418], Ж. Дюби[419], Р. Фоссье[420], голландки Р. Духар[421], а также бельгийского историка А. Верхульста[422]. Каждый из них по отдельности сделал в своих исследованиях очень важные выводы относительно социальной и аграрной истории Западной Европы IX–XV вв. Однако сведений о раннесредневековом рабстве в Северной Галлии и на Среднем Рейне (как и их предшественники, авторы почти не касались англо-саксонской истории Британии, исключение составляет лишь Фоссье) в этих работах содержится очень немного.
Например, большая работа М. Блока «Феодальное общество» (написанная им в 1939–1940 гг. и впервые изданная только в 1968 г.) касается развития понятий colonus, servus и servitium в поздней Античности и раннем Средневековье[423], постепенного перехода к новому виду зависимости (серважу) и формированию сеньорий высокого Средневековья и отношений господства-подчинения на основе падения статуса ранее свободных земледельцев и их обращения в зависимых крестьян[424], а также посвящает небольшой раздел министериалам[425]. В целом, его выводы о социальном и правовом положении рабов в Галлии V–IX вв. совпадают с идеями, высказанными в конце XIX ― начале XX в. немецкими историками права и хозяйства (такими, как Х. Бруннер, К. Лампрехт и К.Т. фон Инама — Штернег).
Помимо общей капитальной монографии, Блок являлся автором нескольких исследовательских статей по проблемам раннесредневекового рабства и серважа, в т. ч. на материале меровингского и каролингского законодательства. Им были написаны обстоятельные статьи по следующим вопросам: переход от античного понятия раба как «говорящего орудия» и от института колонов к рабству в тех формах, как оно существовало в варварских королевствах, а в IX–XIII вв. — к серважу и новому типу зависимости[426]; появления и развития министериалитета на землях Франции и Германии[427]. Именно М. Блоку удалось окончательно отделить рабов франкских правд и англо-саксонских законов от французских и немецких сервов и английских вилланов, сравнив последних скорее с римскими колонами и зависимыми земледельцами, приписанными к землям короля, церкви и магнатов (adscripticii, servi glebae)[428]. Если первые для него оставались порождением варварского общества, на которое в известной мере воздействовали римские институты личной зависимости, то последние уже были представителями феодального общества.
При описании поместного землевладения IX–XI вв. представитель «второго поколения» школы «Анналов», Ж. Дюби, и бельгийский учёный А. Верхульст обращали своё внимание прежде всего не на варварские правды и капитулярии как источник по истории рабства, а на материалы картуляриев (сборников грамот) и полиптиков[429]. Р. Фоссье, напротив, наряду с изучением материала грамот и полиптиков вернулся к анализу законодательных источников германских племён, имея в виду прежде всего Баварскую, Алеманнскую, Бургундскую правды и законы англо-саксов. Однако состояние рабов в период до нормандского завоевания в Англии 1066 г. и до начала правления Карла Великого по материалам законодательства в их работах оставалось освещённым слишком фрагментарно, а их выводы в основном повторяли результаты исследования, которых достигли немецкие исследователи аграрной истории в первой половине XX в. и наиболее выдающийся историк рабства в рамках школы «Анналов» — М. Блок[430].
Наряду с написанием обширных трудов и объёмных статей по общим проблемам аграрной истории и социального устройства, в которых, как было показано выше, сведения законодательных источников раннего Средневековья о рабстве занимали относительно скромное место, во второй половине XX в. вышли сразу две фундаментальных монографии, посвящённые исключительно этой проблематике и задействовавшие обширный пласт источников (законодательство поздней Империи и раннесредневековых королевств Западной Европы, агиография, постановления церковных соборов, нарративные и документальные источники, франкские юридические формулы). Речь идёт о работах бельгийца Ш. Верлиндена и француза Д. Бондю, заслуги которых в изучении иснтитута рабства IV–XI вв. являются общепризнанными.
Оба вписывают институт рабства германских племён в широкий исторический контекст. Так, Верлинден в первом томе предлагает свою схему эволюции рабства в Испании и во Франции от момента образования на этих территориях германских королевств до XV в., а во втором — в период раннего и развитого Средневековья в средиземноморском мире (Италия, Византия и Левант)[431]; Бондю же вписывает рабство IV–X вв. в социальный контекст перехода от позднеримского времени к германским королевствам и далее — Империи Каролингов, тем самым разделяя идею Фюстель де Куланжа об унаследовании многих черт античного рабства в социально-правовом положении рабов варварских королевств[432]. Итогом постепенного изменения статуса зависимого населения раннесредневековых поместий авторы видят возникновение классического средневекового серважа в XII–XIII вв. Впрочем, по ходу анализа раннесредневекового рабства и Ш. Верлинден, и Д. Бондю делают важнейшую оговорку о том, что многие черты серважа появляются у рабов меровингской эпохи и находят своё полное выражение уже в IX–X вв[433].
Вместе с тем, оба автора отчётливо показывают различия в социальных статусах лично зависимых людей в позднеримском и меровингском обществах, которые заключаются в наличии признаваемых Салической правдой и франкскими документами полусвободных категорий (германских вольноотпущенников, литов, колонов и пр.), тогда как классическое римское право знало только два противоположных состояния — свобода инесвобода[434].
Верлинден и Бондю особенно при этом подчёркивали тот факт, что и для бургундского и вестготского обществ конца V ― начала VI в., и для Северной Галлии VI–IX вв. даже при некоторых изменениях в их структуре сами пути попадания в рабство в целом остаются сходными[435]. Кроме того, у Бондю изложению механизмов пополнения рабской прослойки у северогерманских племён предпосланы замечания об источниках рабства в позднеантичном законодательстве IV в. (Кодексе Феодосия), в котором он также находит много общего с положением дел в Северной Галлии VI–VIII вв[436]. Одновременно Ш. Верлинден и Д. Бондю обстоятельно пишут об изменении состояния рынка рабов при переходе от Античности к Средневековью: в отличие от Римской империи, каролингские государи столкнулись с новой серьёзной угрозой на восточных границах своих владений — со славянскими племенами; это приводит к наименованию всей массы рабов понятием, имеющим в современных европейских языках прямое родство со славянством как этнической общностью (нем. Sklave, англ. slave, итал. schiavo, исп. esclavo, франц. esclave, араб. sakäliba).
Именно Верлинден был первым из историков, пишущих на французском языке, кто обратил внимание на этнический компонент в составе рабов[437], на упадок института рабства при Каролингах и постепенный переход к серважу в результате иссякания этого источника[438], а также новое обозначение лично зависимых людей во Франции и Германии XI–XIII вв. (esclave — serf; Sklave — Eigenleute).
Отдельные разделы были посвящены занятиям рабов и связанными с ними различиями в социальном статусе (в частности, в размерах штрафов и возмещений за лишение жизни рабов)[439], правовому статусу рабов согласно Салической правде[440] и постепенному улучшению положения рабов в VI–IX вв. на основании постановлений церковных соборов. Авторами особенно подробно рассмотрена роль церкви в формировании новых общественных отношений той эпохи: регулярная практика освобождения в храме, церковная проповедь смягчения нравов по отношению к рабам вкупе с постепенным подчинением духовными лицами земельных наделов и их обитателей приводили к возникновению в VI–VIII вв. новых общественных слоёв, основы для будущего крестьянства Западной Европы[441].
Выдающийся французский историк второй половины прошлого столетия, П. Бонасси[442], не являясь автором капитального труда по истории рабства в Западной Европе раннего Средневековья в целом (основная сфера его исследовательского интереса лежит в области рабства в Юго-Западной Европе, в частности, Испании и Южной Галлии), тем не менее, остаётся прекрасным знатоком историографии по данному вопросу.
В обзоре, посвящённом проблемам рабства в Западной Европе IV–XI вв., им уделяется небольшое место анализу социального и правового статуса рабов в варварских правдах[443]. По сути, он повторяет то, что было написано за полвека до этого Ш. Верлинденом; однако этот материал он делает более глубоким, сравнивая рабов в Салической правде с рабами у вестготов, социальное положение которых было описано в Книге приговоров (или Вестготской правде). Вместе с тем, он значительно углубляет исследование последнего по части анализа источников рабства[444], церковной политики по отношению к рабству в раннем Средневековье и отпуска рабов на волю[445].
К сожалению, Верлинден, Бонасси и Бондю совершенно не обращаются к проблеме текстологии, к анализу времени и причин появления тех или иных законодательных установлений в отношении рабов в Салической правде и других варварских правдах. Подход Верлиндена и Бондю к текстам юридических формул и церковных соборов разительно отличается от подхода Х. Нельзена. Если немецкий автор использовал их анализ как дополнение к текстологическому анализу Lex Salica, делая упор на законодательстве начала VI ― начала IX вв. как на основном источнике для изучения эволюции социально-правового статуса раба в обществе Меровингов и Каролингов, то для французских исследователей уже варварские правды служили своего рода дополнением к обширному материалу различного рода — данным полиптиков, картуляриев, юридических формул, нарративных истоников, на основе которых они делали выводы об изменении положения раба в германских королевствах на протяжении V–IX вв.
§ 2.5. Отечественная историография конца XIX ― начала XXI в.:
Наличие в отечественной исторической науке XIX в. мощного исследовательского направления, которое изучало социально-экономическую историю, привело к появлению на рубеже XIX–XX в. нескольких фундаментальных работ по общим проблемам социальной, правовой и аграрной истории Англии и Франции раннего Средневековья. Интерес исследователей западноевропейского Средневековья к законодательным источникам, в частности — варварским правдам, уже в этот период сформировал устойчивое и влиятельное направление, изучавшее на основе этих источников общинное устройство германских королевств, экономические, политические и социальные институты различных племён.
Методологической основой для изучения раннесредневекового права некоторые медиевисты рубежа XIX–XX вв. называли неокантианство (Д.М. Петрушевский), другие же — исторический материализм, основанный преимущественно на взглядах К. Маркса и Ф. Энгельса (Н.П. Грацианский). После прихода к власти в России большевиков в 1917 г. методологическое многообразие сначала осторожно, а затем (к середине и концу 20-х гг.) — всё более настойчиво сворачивается; единственной и господствующей схемой исторического процесса, в которую было необходимо вписывать любые социальные феномены Средних веков, вплоть до середины 50-х гг. становится марксистское учение об общественных отношениях в том виде, в каком оно сформировалось в «Кратком курсе истории ВКП(б)» 1938 г. Непременным атрибутом этой схемы становится признание развития мирового порядка посредством перехода от одной ступени развития, называемой общественно-экономической формацией, к другой; в этой схеме существовало пять формаций, через которые непременно должны были пройти все исторические народы мира (в т. ч. германские племена и королевства, ставшие основой многих современных государств Западной Европы): первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм. Все формации, кроме первой и последней, отличались наличием двух антагонистических классов, которые вели между собой постоянную борьбу.
Поскольку Средние века от самого падения Рима были отнесены к феодальной формации, проблема рабства в варварских королевствах многими советскими учёными первой половины XX в. просто не ставилась; развитие институтов личной зависимости они прослеживали не на примере многообразия категорий Салической правды или англо-саксонского законодательства, однако в рамках формирования слоя крестьян, лишившихся своих личных прав и собственности и вступивших в антагонистические противоречия со своими хозяевами — крупными светскими или церковными землевладельцами.
Тем самым, проблема изучения германского рабства и его категорий как феномена социальной истории поздней Античности и раннего Средневековья была искусственно разорвана на две части: общинные распорядки германцев времени Тацита предполагали наличие рабов, но они не играли видимой роли в производительных силах первобытного общества; германские рабы и имеющие сходство с рабством социальные категории VIIX вв. рассматривались в лучшем случае как «строительный материал» для класса феодально зависимого крестьянства (вилланов, сервов), составившего основу несвободы в высоком и позднем Средневековье.
Пионером в области изучения истории рабства и личной зависимости в Англии в Российской империи стал П.Г. Виноградов. Вклад П.Г. Виноградова в отечественное и зарубежное англоведение сложно переоценить. Значительную часть своих работ он опубликовал на английском языке; его позиция по вопросам эволюции статуса различных зависимых категорий англо-саксонского общества, наряду со взглядами его ученика, Д.М. Петрушевского, в начале XX в. была наиболее авторитетной не только в кругу российских учёных, но и за рубежом.
Несмотря на то, что Виноградов небольшое место уделял англосаксонским законам как источнику для изучения лично зависимых статусов в раннесредневековой Англии, явно отдавая предпочтение Книге Страшного суда, многие из его выводов по истории рабства VII ― начала XI в. сохраняют свою научную ценность. Так, Виноградов рассматривал кентские законы VII в. прежде всего в контексте северогерманских варварских правд, подчёркивая родство многих общественных категорий в континентальных и островных правовых источниках. Также огромной заслугой Виноградова является обращение (впервые в английской историографии) к латинскому переводу древнеанглийских законов — Quadripartitus, и трактовка статуса отдельных социальных категорий раннесредневековой Англии при помощи сопоставления древнеанглийской терминологии и её латинского перевода[446].
Он одним из первых среди авторов, писавших в XIX в. на английском языке, верно определил категорию лэтов как общегерманский институт личной зависимости, «податной зависимости местных жителей от завоевателя». Также местными жителями кельтского происхождения, попавшими в податную зависимость от короля Уэссекса или крупных землевладельцев, Виноградов считал и уилов (wealh); однако он подчёркивал то, что в судебных памятниках их статус был значительно выше статуса простых рабов (þeow)[447]. Особую сложность рабской прослойки VII–XI вв., по его представлениям, придавала множественность путей попадания в рабство (закабаление за долги и преступления, покупка на рынке, пленение в ходе войны, наследование статуса раба)[448].
В отличие от Ф. Сибома, Виноградов резко выступил против сравнения категории ministeriales (министериалы), содержавшейся в континентальных правовых источниках, с квалифицированными слугами англо-саксонского и нормандского периода, подчёркивая бóльшую социальную пестроту последних (поскольку они были как свободными, так и рабами, могли иметь или не иметь земельные держания) и невозможность свести их статус к статусу раба[449].
Резко расходился Виноградов с английской наукой XIX в. и в оценке положения населения поместий в англо-саксонский период. Гораздо большее внимание, чем его предшественники, он уделял участию бывших свободных, известных в раннем Средневековье как кэрл (ceorl), в формировании класса поземельно зависимого крестьянства. По мнению Вингорадова, уже в X–XI вв. этот термин потерял первоначальное значение свободы как экономической независимости от другого, более богатого человека[450]. Эта часть англо-саксонского общества, наряду с изначально свободными генитами, гебурами и котсетлами[451], отмеченными в RSP, постепенно теряла свои социальные позиции и к началу XI в. попадала в зависимость к крупным светским и церковным землевладельцам. Напротив, рабы англо-саксонского времени к моменту нормандского (а нередко — и датского) завоевания получают ряд прав, ранее ассоциировавшихся со свободными людьми[452], и составляют вместе с вышеупомянутыми категориями класс лично и поземельно зависимого крестьянства[453].
Д.М. Петрушевский, изучая проблемы средневекового общественного устройства, также уделял большое внимание рабам германских племён[454]. Будучи последовательным сторонником теории общинного устройства, распространённой в трудах немецких историков, Петрушевский рассматривал проблему рабства в Западной Европе раннего Средневековья через призму отсутствия у рабов и других внеобщинных категорий (литов, вольноотпущенников и лично зависимых слуг крупных землевладельцев) определённых прав и обязанностей, которые были характерны для германских общинников.
Наряду с немецкими историками права и хозяйства, Д.М. Петрушевский начинал анализ правового статуса рабов и вольноотпущенников со времени Тацита. В отличие от историков права из Германии, он полагал статус рабов не просто подобным римским колонам, но радикально отличным от статуса античного или франкского раба — статуса господского имущества (res): по его мнению, они имели даже некоторые личные права, такие как распоряжение собственным участком и резкое ограничение телесных наказаний[455]. Такая идеализация положения раба была в целом нехарактерна даже для зарубежной науки XIX в., поскольку, согласно классическому учению об общине, исключение раба из родовой организации автоматически лишало его всяких прав; признавая первый пункт, Петрушевский, тем не менее, отвергал его прямое следствие.
Несколько противоречивым поэтому выглядит оценка положения раба (þeow в Англии, servus в меровингском и каролингском обществе) в обществе англо-саксов и салических франков, где он как раз выступает как человек, не имеющий никаких прав и приравненный к имуществу своего господина. В этом отношении его статус, описанный Д.М. Петрушевским, приближается к описанию социального статуса германского раба у Вайтца и Бруннера с тем отличием, что отечественный исследователь не признавал за бесправным рабом возможности возмещения вергельда. К сожалению, основной упор при описании франкского рабства исследователь сделал не на Салическую правду, а на «Капитулярий о поместьях»; тем самым раб в описании Петрушевского превратился в ближайшего предшественника средневекового серва, который нёс оброчную и барщинную повинности по отношению к господину (в Pactus legis Salicae об этом нет ни слова)[456].
Определённые противоречия присутствуют у Петрушевского в описании положения литов (laets в Англии, liti на континенте). С одной стороны, он говорил об их приближении к свободным германцам (в силу наличия ограниченной правоспособности на суде, вергельда и участия в ополчении). С другой стороны, он же писал о близости их статуса к патриархальным рабам времени Тацита[457]. В целом, необходимо признать тот факт, что категория литов в начале XX в. в России ещё не была достаточно хорошо изучена в силу ограниченности источниковой базы и ограниченного доступа к иностранной литературе; понятие «полусвобода» (опирающееся на традицию немецкой истории права) получает более или менее широкое распространение лишь со второй половины XX в. Тем не менее, институт литства на континенте Петрушевский связывал с неполным освобождением раба из его несвободного состояния[458].
Говоря о другом полюсе личной зависимости, на котором постепенно накапливались ранее свободные члены германской общины, становившиеся в результате королевских пожалований, добровольной отдачи под покровительство и защиту (mundium, commendatio) или прямого подчинения небольших земельных наделов крупными землевладельцами, Петрушевский ограничивался описанием общих для Западной Европы тенденций возникновения феодальных поместий[459]. К сожалению, при этом он практически ничего не говорил о сближении роли германских рабов и бывших свободных представителей германских племён, попадающих в зависимость от короля, церкви и крупных светских землевладельцев; образование класса феодально зависимого крестьянства у Петрушевского выглядит преимущественно как процесс обременения новыми повинностями и лишения свободы бывших общинников, лишившихся земельных наделов или защиты традиционных институтов германской общины.
Несмотря на очевидные недостатки работ Петрушевского, именно он является родоначальником сравнительного подхода при изучении франкских и англо-саксонских институтов личной зависимости в отечественной исторической науке.
Большой вклад в изучение социальной истории раннего Средневековья на материале варварских правд внёс ученик Д.М. Петрушевского, А.И. Неусыхин. Ещё в своей ранней работе, которая трактовала общественный строй времени Тацита как приближавшийся в некотором отношении к классовому[460], он обратился к внимательному анализу варварских правд, а в 40-х — 60-х гг. предложил считать отражённые в них социальные реалии признаком особого типа переходного общества — уже не первобытного, но ещё не феодального[461]. Тем самым Неусыхин поддержал тех исследователей истории Древней Руси и Западной Европы, которые уже в 30-х гг. боролись с повсеместным засилием в исторической науке т. н. «пятичленки» и пытались ввести понимание «дофеодального» (переходного) периода в отношении славянских и германских племён Западной, Центральной и Восточной Европы и их исторического пути на рубеже Античности и Средневековья[462].
В первую очередь, в отличие от Петрушевского, Неусыхин обращает внимание на незначительную роль рабского труда в варварских правдах (и в первую очередь — Салической правде). Свобода в обществе салических франков не носила негативный характер, т. е. не являлась статусом, противостоящим только рабству и личной зависимости (как это произошло при становлении средневекового серважа); более того, свобода в варварских правдах носила градуированный характер[463]. В силу этого для А.И. Неусыхина очень важными темами было обсуждение статуса литов[464] и вольноотпущенников[465] в северогерманских и франкских правдах, а также в англо-саксонских и скандинавских законах. И если его выводы о правовом статусе раба не слишком отличались от выводов Д.М. Петрушевского (полное бесправие на протяжении VI–VIII вв. и отсутствие вергельда), то анализ положения литов Неусыхиным представляет собой блестящий образец работы с текстом Салической, Саксонской, Фризской правд. Главный вывод, который он сделал на основе этого анализа — это промежуточное положение литства, которое можно приравнять к немецкой категории Halbfreie и даже назвать «несвободной свободой»[466].
Анализ правового статуса литов, в котором отмечены его ограниченные имущественные и судебные права, дополнен анализом его хозяйственной деятельности: Неусыхин сделал ключевой вывод о том, что литы составляли значительную для раннесредневекового общества прослойку лично зависимых земледельцев, которая в перспективе вливается в общую прослойку феодально зависимых держателей. Тем самым подтверждается вывод А.И. Неусыхина о происхождении многих северогерманских литов от попавших в долговую зависимость или отдавшихся под покровительство свободных членов племён[467], а не только от завоёванных франками при переселении в Галлию местных жителей (тем более, саксы и фризы не завоёвывали территорий римских провинций).
Ещё более важным для отечественной исторической науки явился анализ Неусыхиным социально-правового положения раба в обществе салических франков VI–IX вв. Несмотря на то, что он повторил многие тезисы, уже выдвинутые до него Вайтцем, Ястровом, Бруннером и Вергеланд, это был первый для советской исторической науки пример глубокого анализа Салической правды на предмет эволюции состояния рабства в обществе салических франков. Ему впервые удалось показать, как из полностью бесправного объекта приложения права, который входил в состав имущества господина, мог быть им завещан другому лицу или передан в наказание а проступок, раб превращается в «персону ограниченного права» с наличием ограниченных судебных прав (указание в суде на своего похитителя; смягчение формы наказания и т. д.)[468]. Тем не менее, Неусыхин выступал категорически против механического отнесения франкских, саксонских или фризских рабов и литов к закрепощаемым категориям, формировавшим массу эксплуатируемого населения; для раннего Средневековья это была лишь одна из многих прослоек, впоследствии вошедших в состав лично и поземельно зависимого крестьянства[469].
Во второй половине XX в. продолжает развиваться исследовательская тематика, связанная с англо-саксонских рабством. Для 50-х — 70-х гг. значительным достижением в области изучения общины донормандской Англии стали работы А.Я. Гуревича[470], М.Н. Соколовой[471], К.Ф. Савело[472]. Тем не менее, они дают немного сведений о статусе рабов в законах VII–XI вв. Основным движущим мотивом развития общественных отношений в Англии англо-саксонского периода они называют закрепощение бывших свободных земледельцев, появление на протяжении VII–X вв. у них господ — крупных землевладельцев, земельные владения которых формируют манориальную систему. В рамках такого анализа любые проявления понижения статуса простых свободных, обращение некоторых из них в долговое рабство рассматривались как предвестник будущего торжества феодальной формации[473]. Крайне сжатый очерк состояния рабов в Кенте и Уэссексе VII в. даёт только А.Я. Гуревич[474].
Вместе с тем, его же перу принадлежат крайне интересные очерки о Rectitudines singularum personarum, в которых он анализирует различные категории зависимого населения англо-саксонского поместья, их обязанности и службы и приходит к выводу о сближении статуса господских рабов, лично и поземельно зависимых людей (гениты, гебуры, котсетлы) и постепенном формировании единого слоя крестьянства[475].
Большое значение для анализа тематики рабства в западноевропейском обществе раннего Средневековья имеют работы, прибегавшие к компаративному анализу сведений нарративных и правовых источников Восточной и Западной Европы. К числу последних относятся труды А.П. Новосельцева, Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто[476], М.Б. Свердлова[477], И.Я. Фроянова[478]. Несмотря на то, что они были посвящены социальной истории Восточной Европы, авторы обнаруживали в славянских источниках IX–XIII вв. интересные параллели к западноевропейским памятникам VI–XI вв.
Так, В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнин писали об общности путей пополнения прослойки рабов в Западной и Восточной Европе[479]; более того, речь шла не только о сравнении германцев и восточных славян, но также привлечении данных о работорговле в землях прибалтийских народов (эсты, латыши, курши)[480].
Значительное сходство путей попадания в зависимость (в результате военных действий антов и склавинов с Византийской империей, а затем — восточных славян со своими соседями) демонстрирует исследование И.Я. Фроянова[481].
Особое значение для понимания категорий рабства и личной зависимости в Западной Европе имеет проведённый М.Б. Свердловым анализ терминологии Правды Русской и летописных источников[482]. Сходство некоторых разрядов рабов в западноевропейских и восточноевропейских источниках, равно как и правового статуса их представителей («рабов высшей категории» — участников поместной администрации; челяди — домашней прислуги; долговых рабов), свидетельствовало о наличии общих черт в эволюции социальных статусов архаических обществ Европы.
Конец XX и начало XXI вв. ознаменовались появлением в России внушительной школы англо-саксонских исследований, один из центров которой находится в Воронеже. Прекрасными образцами анализа социальной истории Англии раннего Средневековья являются труды двух воронежских учёных, А.Г. Глебова[483] и А.Ю. Золотарёва[484]. И если А.Г. Глебов пишет о рабах англо-саксов в целом, вписывая их в контекст социальной истории VIIXI вв., то А.Ю. Золотарёв специально останавливается на правовом положении рабов и его эволюции в различных источниках (в т. ч. законодательных).
По мнению А.Г. Глебова, англо-саксонское общество в VII–X вв. поэтапно продвигается к формированию эксплуатации и отношений господства-подчинения; при Альфреде Великом происходит формирование раннеклассовых отношений[485]. В рамках этого подхода рассматриваются различные категории лично зависимого населения Кента и Уэссекса (þeow, esne, læts), которые изначально различаются по своей роли в хозяйственной жизни и правам, но ко времени Альфреда (конец IX в.) сближаются между собой и образуют единый слой бесправного, лично зависимого населения[486]. Отдельно оговаривается тот факт, что во многих поместьях X ― начала XI в. труд прежних рабов и полусвободных сохраняет своё значение; это выражалось в суровых телесных наказаниях этих категорий несвободного населения за бегство (вплоть до побивания камнями)[487].
Некоторые расхождения между двумя исследователями намечаются при описании правового статуса и ответственности раба: если А.Г. Глебов говорит об отсутствии у раба вергельда и практически всяких прав[488], то А.Ю. Золотарёв находит в англо-саксонском законодательстве признаки сохранения за рабами ограниченной правоспособности. Так, порабощённые за преступления (witeþeow) или должники сохраняли связь с родственниками и могли быть выкуплены величиной своего вергельда; рабы могли иметь имущество; они были ограждены от прямого произвола господина наряду со свободными, находившимися под патронатом богатых землевладельцев (в частности, рабы не должны были по его приказу работать в воскресенье). С другой стороны, многие нарушения раба предусматривали телесные взыскания; эти наказания, как полагает А.Ю. Золотарёв, носили особый, «подчёркнуто унизительный» характер, в отличие от наказаний свободных[489].
Таким образом, следует признать тот факт, что тема изучения социально-правового статуса раба и его эволюции в Англии и Северной Галлии на материале законодательных источников была очень популярной для России на протяжении конца XIX — второй трети XX в. В рамках учения исторического материализма были выработаны основные исследовательские подходы к теме. Некоторые из исследовательских подходов советского времени (например, изучение уровня эксплуатации рабов) были продолжены современными англо-саксонистами.
Согласно устоявшемуся мнению, распространённому в наши дни, германское рабство в Англии и на континенте имело вспомогательное хозяйственное значение и приближалось к патриархальному варианту, описанному Тацитом в его «Германии». Постепенное формирование феодальных институтов (покровительство, иммунитеты, королевские пожалования и т. п.) и попадание в личную и поземельную зависимость многих рядовых свободных предопределило формирование общего класса феодально зависимого крестьянства (сервов во Франции, вилланов в Англии); прослойка германских рабов была включена в них как органическая часть, в результате постепенного повышения её правового статуса и приобретения ею ограниченной правоспособности.
К сожалению, для России второй половины XX в. наблюдается значительный отход от тематики исследования рабства Салической правды и франкских капитуляриев; можно говорить о том, что во многом именно англо-саксонские исследования активно поддерживают интерес к теме германского рабства VI–XI вв. При этом часть документов (например, «Капитулярий о поместьях», многие меровингские и каролингские капитулярии) остаются практически не изученными отечественной медиевистикой на предмет получения информации о различных категориях лично зависимого населения. Также в России, как и на Западе, в настоящее время крайне мало внимания уделяется самой дефинии рабства.
Исключение из данной тенденции составляет монография И.С. Филиппова «Средиземноморская Франция в раннее средневековье: проблема становления феодализма», вышедшая в 2000 году. Шестая глава этой фундаментальной работы специально посвящена социальной истории южногалльских земель в VI–XII вв.[490] Уделяя большое внимание формированию системы вассалитета, автор в равной степени подробно освещает общественные процессы в южногалльском обществе, приведшие к формированию феодально зависимого крестьянства. Для этого И.С. Филиппов привлекает огромный пласт источников самых разных жанров — библейские тексты, гомилетику, произведения отцов церкви, завещания, юридические формулы, грамоты, дипломы, капитулярии, полиптики.
Крайне важными представляются, прежде всего, выводы исследователя в отношении состава населения южногалльских поместий и удельного веса различных его категорий. Грамоты и полиптики IX–X вв., как определяет И.С. Филиппов, не знают разделения рабов на движимое и недвижимое имущество, как это можно видеть в северогалльских капитуляриях того же времени. Соответственно, термины servus и mancipium (последнее — в качестве общеродового понятия, означающего всю совокупность бесправного населения светских и духовных поместий) выступают в них в качестве синонимов[491]. Также он много пишет о колонах и других зависимых категориях, являвшихся наследием позднеримского общества, подчёркивая, подобно Н.Д. Фюстель де Куланжу, невозможность их механического противопоставления как зависимого населения галло-римского происхождения рабам-германцам[492].
Согласно мнению И.С. Филиппова, постепенно формирующиеся отношения крепостной зависимости в Южной Галлии VI–XI вв. достаточно ярко проявляются в прикреплении всех лично зависимых категорий населения к землям определённого поместья. Это выражается, например, в придании бывшим членам рабской фамилии, обозначенным в текстах полиптиков как cottidiani и triduani, земельных участков и исполнении ими различных натуральных повинностей в пользу своего господина (на протяжении 6 и 3 дней в неделю соответственно)[493]. Постепенно оппозиция «servi et ingenui», имевшая определяющее значение для позднеримского общества, заменяется на другие (например, «servi et coloni») или вовсе исчезает; о населении же отдельных монастырских поместий источники упоминают как о людях (homines) без конкретизации их социального статуса[494].
Ключевой вывод И.С. Филиппова заключается в том, что унификация социально-правового положения крестьян приводит к тому, что к XI в. и в Средиземноморье, и в Германии, и в Северной Франции из большинства полиптиков исчезает описание статуса отдельных крестьян и их держаний, которое заменяется на описание большой группы дворов и роспись их хозяйственных функций в рамках поместий. Различные зависимые категории (и бывшие рабы, посаженные на землю, и бывшие свободные, потерявшие своё полноправие) в рамках светских и церковных поместий, таким образом, по своему социальному статусу, судебным правам, тяжести платежей и повинностей сливаются в «далеко не однородный, но обладающий определённым единством класс зависимых крестьян»[495].
Важные выводы относительно статуса вольноотпущенников в вестготском обществе VI–VII вв. содержатся в работах Е.С. Марей (Криницыной)[496]. Рассматривая постановления Толедских соборов, она фактически вводит в оборот новый для отечественный науки источник по истории рабства. Многие её выводы относительно их юридического и социального статуса (например, о большей степени зависимости по сравнению с вольноотпущенниками римского времени), а также глубокий анализ отдельных правовых казусов могут служить отправной точкой для возрождения в России историко-сравнительных исследований, построенных на основе варварских правд. Так, многие черты статуса вольноотпущенников вестготов и франков в VI–VII вв. оказываются, согласно выводам Е.С. Марей, сходными: например, те и другие часто оказывались под патронатом бывших владельцев (монастырей), были ограничены в перемещениях за пределами епархии и распоряжении своим имуществом.
§ 2.6. Рабство как категория и как социально-правовой статус: постановка проблемы:
Для более углублённого понимания проблемы рабства в раннесредневековой Западной Европе необходимо отдельно остановиться на конкретной дефиниции, которая позволит проанализировать в ходе дальнейшего исследования содержание тех правовых источников, которые имеются в нашем распоряжении.
С точки зрения простого обывателя, «рабство» — это состояние, противостоящее свободе и полноправию, следовательно, означающее несвободу и определённую степень бесправия. Однако, строго говоря, под это определение подходит множество различных социально-правовых статусов: и нахождение в плену, и прикрепление к земле зависимого человека и его потомков, и принудительное исполнение отработок в пользу богатого соплеменника для получения недоступных ранее ресурсов (пропитания, сельскохозяйственного инвентаря, скота и построек), и некоторые другие неравноправные отношения между индивидами.
Для того, чтобы избежать такой путаницы и возможно более рельефно очертить границы личной зависимости и рабства, зарубежная наука XIX–XX вв. потратила не один десяток лет. Свои определения рабства и его составляющие выдвигали и историки права, и представители социальной истории, и этнологи, и антропологи, и источниковеды.
Некоторые из этих определений были слишком широки и по хронологическому, и по географическому охвату и не отвечали задачам анализа правового материала германских племён и народов VI–XI вв. К такого рода дефинициям следует прежде всего отнести те, которые были предложены европейскими учёными-этнологами или теми исследователями, которые ставили своей задачей охват как можно более широкого материала различных эпох и континентов (яркие представители — Дж. К. Ингрэм, Г. Нибур, О. Паттерсон) или же принадлежали к т. н. «романистическому направлению историографии» XIX в. (Ш. Летурно, Н.Д. Фюстель де Куланж)[497]. Дж. К. Ингрэм, Г. Нибур и О. Паттерсон выводили наиболее расплывчатую дефиницию рабства, совокупность элементов которой максимально широко встречалась у всех племён и народностей (от рабов науру до российских крепостных крестьян), что размывало само понятие рабства как социально-правового института[498] и делало его непригодным для целей анализа общественной структуры раннесредневековой Европы.
Вместе с тем, «романисты», несмотря на наличие чёткого критерия для описания института франкского рабства — его подобие позднеантичным институтам личной зависимости (в частности, колонату), также не смогли чётко сформулировать специфику перехода от рабства античного и раннесредневекового типа в Западной Европе к средневековым типам личной и поземельной зависимости. В первую очередь, их попытки механического переноса особенностей римского (классического) рабства на рабство германских племён терпели неудачу из-за отсутствия сколько-нибудь заметного римского влияния на англо-саксонское общество[499] и северогерманские племена (саксы, фризы, тюринги); в этих условиях родство между германскими правовыми и социальными институтами у франков, англо-саксов и северных германцев ими просто замалчивалось.
Таким образом, крупнейшие исследовательские направления и дисциплины XIX ― начала XX в. (такие как этнология, позитивистская историография и «романистическое направление» в изучении истории Средневековья) мало чем не могут помочь современным историкам в деле определения дефиниции «германское рабство» и его основных компонентов и составляющих. Единственным полезным замечанием является мнение о том, что господин раба в любом обществе (в т. ч. франкском обществе времени Меровингов и Каролингов и в англо-саксонской Англии) владеет его личностью и некоторым набором прав, позволяющим ему реализовывать свою власть над рабом.
То, что не удалось сделать французским историкам при использовании сравнительно-исторического и стадиально-хронологического подходов, получилось у германских историков права XIX — начала XX в. В частности, речь идёт о трёх представителях школы правовой истории — Г. Вайтце, Х. Бруннере и И. Ястрове, идеи которых послужили основой для последующих выводов о положении рабов во франкском и англо-саксонском обществах и эволюции их статуса в период раннего Средневековья множества представителей направления правовой истории как в Германии, так и в других странах Западной Европы и Америки. Так, для И. Ястрова рабский статус на землях германских племён характеризовался четырьмя основными параметрами: а) отсутствием вергельда (т. е. виры, которая причиталась роду лично зависимого человека в случае его насильственной смерти и которая заменяла собой древнее право кровной мести); б) ответственность господина за преступления своего раба; в) выплата возмещения господину (а не самому рабу) в случае совершения преступления против его зависимого человека; и г) отсутствие у рабов правоспособности и права участия в судебном собрании в качестве одной из сторон процесса[500]. А.М. Вергеланд в результате анализа более широкого, чем И. Ястров, круга источников, пришла к сходным выводам, однако четыре основных признака рабства в германском обществе ей виделись несколько иначе. Так, она включала в это число: а) принадлежность человека к имуществу (как движимому, так и недвижимому); б) отсутствие прав на участие в общественной жизни (запрет покупать, продавать или обменивать имущество; непризнание браков и др.); в) отсутствие общественного статуса вне отношений со своим господином; и г) обоснование самого существования раба существованием его господина[501].
Отечественная наука середины XX в. также выработала свой подход к определению правового статуса раба. Этот подход связан с именем А.И. Неусыхина, который касался в своих работах разграничения социальных статусов в варварском обществе (к такого рода обществам он относил и франкское, и англо-саксонское) на основе правовых источников. Так, он говорил о «позитивной» и «негативной» свободе в Средние века. По мнению А.И. Неусыхина, «позитивная» (или «ранжированная») свобода представляла собой конгломерат отдельных социально-правовых статусов, к которому относились те представители германских племён и местных жителей бывшей Империи, которые обладали определёнными правами и обязанностями в рамках варварского общества (правом — обязанностью участия в судебном и народном собрании, ношения оружия и участия в ополчении; правом принадлежности к родовому объединению и обладания участком земли в рамках племени и др.). Некоторые из лично и поземельно зависимых людей (вольноотпущенники, литы, податные категории галло-римлян и кельтов Британских островов), не будучи полностью свободными, тем не менее, не причислялись к рабам. «Негативная» же свобода являлась прямым противопоставлением полной несвободе, в которую попадало на рубеже раннего и развитого Средневековья подавляющее большинство лично и поземельно зависимого населения (известного под именем сервов во Франции и вилланов в Англии)[502].
Таким образом, согласно точке зрения отечественной исторической школы, основным критерием для определения принадлежности индивида к рабскому или свободному состоянию была степень его причастности к совокупности перечисленных прав-обязанностей; полное отчуждение от них означало и полное порабощение. В этом отношении точка зрения А.И. Неусыхина находилась на стыке немецких школ права (Rechtsgeschichte) и хозяйственной истории (Wirtschaftsgeschichte): она в значительной мере учитывала как материальные факторы рабской зависимости (отсутствие земли и собственного движимого имущества), так и правовые ограничения для рабов (фактическое отсутствие судебных прав и личности, невозможность вступать в сделки и пр.).
Безусловно, любая из представленных схем опускает те или иные важные черты рабского статуса у германских племён, однако в них также немало общих черт. Поэтому автор данного исследования предлагает следующее определение рабства, которое ему видится наиболее общим и охватывающим самые характерные черты рабства у франков и англо-саксов. Итак, германское рабство — это такое социальное и правовое состояние индивидума, при котором его личность находится во временном (в случае долгового рабства или совершения преступления, которое могло быть отработано или выкуплено штрафом) или постоянном распоряжении другого представителя варварского общества (как германца по происхождению, так и бывшего подданного Римской империи, и представителя другой племенной общности, например, кельта). Это состояние характеризуется отсутствием у раба судебных прав и имущества, которым он мог бы распоряжаться; интересы своего раба в случае совершения против него (или им самим) преступления представляет зачастую его господин, а не родовой союз (даже если человек находится во временном рабстве).
Некоторые черты германского рабства в Северной Галлии, на Среднем Рейне и на Британских островах со временем претерпевали изменения. Тем не менее, это не вело к уничтожению рабства как общественной структуры. Так, на протяжении VI–XI вв. рабы могли быть прикреплены господином к земле, а также получить ограниченные права по распоряжению пекулием. Они могли даже выступать в качестве ответчиков и свидетелей в судебном собрании. Однако до тех пор, пока они не получали возможности распоряжения своими личностью и имуществом (в частности, права заключать браки со свободными или зависимыми людьми; права передавать своё имущество — пекулий, по наследству вне зависимости от воли своего господина; права удержания за собой части продуктов, произведённых на своём участке), пока им не вменялось в обязанность тех же самых платежей, что и свободным земледельцам (в частности, церковной подати), они продолжали с точки зрения права оставаться бесправными рабами.
Кардинальные изменения в статуте рабов происходят именно под воздействием перечисленных выше факторов. Однако нельзя не упомянуть и о том, что повышение статуса бывших бесправных германцев происходит на фоне постепенного снижения статуса массы прежде свободного полноправного населения и тех категорий, которые обладали ограниченной свободой, но при этом не были приравнены к бесправным рабам. Такие категории лиц в результате различных факторов (попадание в материальную зависимость от могущественного земельного магната; добровольная отдача под опеку короля, церкви или светских землевладельцев; переход во всеми владениями в разряд земель светского или церковного иммунитета в результате королевского пожалования и др.) постепенно лишались своих прав-обязанностей и теряли важные элементы свободы; так, они больше не участвовали в ополчении, не могли свободно распоряжаться своим движимым имуществом без ведома господина или полностью снабжались орудиями труда и скотом своим хозяином, были вынуждены судиться в специальных сеньориальных судах под контролем агентов своего господина и т. д.
Поэтому процесс изменения правового и социального статуса рабов рассматривается нами в тесной связи с процессом перехода в личную и поземельную зависимость от крупных светских и церковных землевладельцев значительной части бывших полноправных членов франкского и англо-саксонского обществ. Кроме того, мы обращаем в своей работе особое внимание на такие аспекты рабского статуса, как сравнение путей попадания в рабство и выявление их удельного веса в различные временные периоды, а также отпуск рабов на волю и связанное с этим изменение их имущественного статуса и правоспособности.