[815], мы уже можем наблюдать путаницу между двумя понятиями (litus — libertus). Очень важно также и то, что в заголовке титула 26 Pactus legis Salicae и бывший раб, и лит, отпускаемые через «вышибание» денария перед королём, в равной степени именовались либертами (А-1, А-3-А-4, B, C, K-17 — De libertis dimissis; A-2 — De libertis extra consilium domini sui dimissis).
Таким образом, необходимо констатировать наличие в обществе салических франков VI в. значительного числа вольноотпущенников, которые могли быть обозначены германским термином «лит» или римским понятием «либерт». По своей сути эти понятия были близки и означали не «полусвободу», как полагали многие исследователи германского права XIXXX вв., а личную зависимость по типу патроната от более богатого и влиятельного соплеменника. Вольноотпущенники — литы и либерты находились на социальной лестнице ступенькой выше, чем рабы и рабыни: они обладали определёнными имущественными и судебными правами, их жизнь защищалась вергельдом, составлявшим половину от суммы возмещения за убийство свободного франка. Кроме того, штрафы за некоторые нарушения против женщин-литок (убийство плода, нанесение оскорблений) также исчислялись, исходя из суммы компенсации, предусмотренной в отношении свободных франкских женщин.
Однако другие, даже более существенные черты статуса литов, роднили их с рабами салических франков. Лит, отпущенный на волю в присутствии короля третьим лицом, не мог распоряжаться своим имуществом: оно отходило его бывшему патрону. Подобно рабам начала VI в., литы не могли заключать сделки с другими свободными людьми без ведома своего хозяина. Наконец, некоторые глоссы и названия глав (например, название главы 124 пятого капитулярия) напрямую отражали факт близости правового статуса литов и рабов.
Учитывая вышеперечисленные факты, можно предположить, что зависимость литов с течением времени трансформировалась в более тяжёлые формы, чем просто нахождение под опекой своего патрона. Даже при наличии формального акта «полного» освобождения (т. е. отпуска перед королём) это нередко приводило к потере литами и вольноотпущенниками остатков прав свободных франков, отражённых в салическом законодательстве VI в., и к пожизненной личной зависимости от своего хозяина. Господином вновь обращённого в зависимость лита мог выступать как даровавший ему волю человек, так и другой богатый землевладелец, способный защитить «отпущенного» на волю от посягательств на его личность, обеспечить его движимым имуществом в обмен на его личное подчинение и покорность. Особенно ярко этот процесс прослеживается на материалах Рипуарской правды, и потому он станет предметом отдельного параграфа следующей главы.
Глава II. Эволюция института рабства и статусов зависимости в восточно-франкских землях VII ― начале VIII в. и в державе Каролингов середины VIII ― начала IX в.
Переходя к исследованию развития социально-правового статуса лично зависимого населения на территории проживания франков в начале VII ― начале IX в., который наиболее подробно был отражён в варварской правде, зафиксированной племенным союзом рипуарских франков, и капитуляриях, принятых при первых Каролингах, необходимо предпослать изложению некоторые вводные замечания.
Во-первых, по сравнению с Салической правдой, законодательство рипуарских франков имеет менее разветвлённую стемму и в два раза меньшую рукописную традицию. Тем не менее, это совершенно не означало того, что в Рипуарской правде содержалось меньше хронологических слоёв и напластований, чем в Pactus legis Salicae. На основе источниковедческих исследований немецких историков права XIX–XX вв. удалось установить как минимум четыре хронологических слоя в составе Lex Ribuaria; кроме того, ряд добавлений к первоначальному тексту VI–VIII вв., как доказал Ф. Байерле[816], был сделан при Карле Великом (видимо, на знаменитом Ахенском соборе 802 г.). Поэтому текстологическое изучение Рипуарской правды является не менее актуальной и не менее сложной задачей для исследователей, чем анализ текстов восьми семей Lex Salica.
Во-вторых, каролингские капитулярии конца VIII ― начала IX в., как и капитулярии VI в., представляли собой дополнение к текстам варварских правд, которые были зафиксированы до или во время правления императора Карла. В этом отношении их нельзя рассматривать в отрыве от текста Салической или Рипуарской правды[817]; дополняя, пересматривая и изменяя в этих правовых памятниках отдельные нормы более древних законодательных источников (в т. ч. варварских правд), франкские короли и императоры, в первую очередь, руководствовались насущными потребностями и современной им социально — политической обстановкой. Следовательно, эволюция статуса различных социальных групп также должна была отражаться в капитуляриях Каролингов. В этом отношении особую важность имеет сопоставление этих памятников с правовыми установлениями варварских правд VI–VIII вв.: в случае, если рабский статус или форма зависимости в Северной Галлии значительно изменялись на протяжении указанного срока, это, как правило, отражалось в каролингских капитуляриях.
В-третьих, помимо капитулярного материала, для второй половины VIII ― начала IX в. большое значение в качестве источника по истории рабства и личной зависимости имеют четыре редакции Салической правды — семьи D, E, К и S, составленные Пипином Коротким и Карлом Великим соответственно. Как уже было отмечено в главе I, в ходе текстологического анализа этих рукописей перед нами отчётливо проступают их отличия от трёх более ранних семей VI в. (А, В и С). Эти отличия касаются, в том числе, рабского состояния и его эволюции на протяжении VI–IX вв. Следовательно, ряд правовых установлений Салической правды, представленных в семьях D, E, К и S, также можно использовать для иллюстрации положения рабов и других зависимых категорий населения в Северной Галлии середины VIII ― начала IX в. в целях анализа отдельных положений правды Рипуарской, которые отличались от соответствующих казусов в Pactus legis Salicae VI в.
В-четвёртых, несмотря на более позднее время фиксации Рипуарской правды, Правды франкской хамавов и каролингских капитуляриев по сравнению с Urtext Салической правды, в этих источниках сохранились более разрозненные сведения о рабстве как таковом, нежели в тексте Lex Salica начала VI в. Последнее обстоятельство невозможно объяснить только постепенной трансформацией и исчезновением рабства в VII–IX вв., поскольку рипуарские франки с конца V в. были испомещены на землях, прилегавших к бывшей Колонии Агриппы (совр. Кёльн), и должны были получить «в наследство» от галло-римлян определённое количество античных рабов и колонов (большее, чем у своих северных соседей — салиев). В действительности, этот источник демонстрирует тенденцию к постепенному обретению рабами ограниченных прав и росту их социально-правового статуса, что было отмечено уже в меровингских капитуляриях VI в., и «встречному» движению в направлении личной и поземельной зависимости бывших полноправных свободных, попадавших под власть короля (homo regius), римской церкви (homo ecclesiasticus) и крупных светских магнатов.
В-пятых, как показывает материал Рипуарской правды и каролингских капитуляриев, весьма значительную роль в социальной истории Северной Галлии конца VI ― начала IX в. начинают играть различные категории вольноотпущенников (табуляриев, либертов, литов) и полусвободных, зависимых от светских или церковных патронов. Причём по мере продвижения ко времени правления Карла Великого данная прослойка франкского общества продолжает играть достаточно важную роль, не просто выступая «материалом для строительства» более обширного слоя лично и поземельно зависимого крестьянства IX–XI вв.[818], но и в качестве самостоятельного социально — правового статуса.
Таким образом, Рипуарская правда как источник по истории развития статусов личной зависимости в начале VII ― начале IX в. имеет ничуть не меньший исследовательский потенциал, чем правда Салическая начала VI в. Этот потенциал тем подробнее может быть раскрыт, чем более в отношении текста Lex Ribuaria будет применяться сравнительно-исторический метод, позволяющий отобразить возможно более полную картину эволюции рабства в Северной Галлии VII–VIII вв. и его сближения с другими социальными статусами того времени. В первую очередь, в качестве объектов для сравнения должны выступать уже упомянутые выше редакции Салической правды, а также каролингские капитулярии (в первую очередь — «Капитулярий о поместьях» Людовика Благочестивого) VIII ― начала IX в.
§ 1. Динамика изменения путей попадания в рабство в VII ― начале IX в.
Рипуарская правда была зафиксирована в королевстве Австразия в начале VII в. Территория, принадлежавшая франкам к тому времени на протяжении более 100 лет, в значительной мере развивалась по общим для меровингских королевств этого периода закономерностям. Происходившие в социальной сфере процессы, которые были выражены в праве рипуарских франков (увеличение числа зависимого населения, усиление иммунитетных прав светских и церковных землевладельцев на подвластные им территории), напрямую влияли также и на институт рабства на территории их проживания.
Одним из важных моментов, который отличал рабов Рипуарской правды от рабов, статус которых был зафиксирован в Салической правде начала VI в., было изменение путей попадания в рабство. При этом следует отметить то, что оно было обусловлено как внутренними причинами (например, высоким удельным весом галло-римского населения в области Среднего Рейна), так и внешними факторами (в частности, близостью к языческим племенам, враждовавшим с восточными франками — саксам, тюрингам, позднее — столкновение с гуннами и славянами). Эти обстоятельства напрямую влияли на изменение удельного веса отдельных источников германского рабства на территории Восточно-франкского королевства VII ― начала VIII в.
Необходимо отметить и то, что завоевательная политика Пипина Короткого в середине VIII в. также внесла значительный вклад в изменение маршрутов работорговли, а попадание в плен представителей других этнических групп — славян, мусульман, гуннов, в корне меняло этническую специфику самого института рабства на территории Северной Галлии, Среднего и Нижнего Рейна в середине VIII — первой половине IX в. Отражаясь в правовых, документальных и нарративных источниках, эти процессы позволяют говорить о новых факторах эволюции правового статуса рабов у франков в VII ― начале IX в., отсутствовавших в Салической правде и меровингских капитуляриях VI в.
§ 1.1. Взятие в плен и порабощение пленных. Работорговля:
Как уже отмечалось в отношении салических франков, особое значение для их племенного союза имело поселение на территории бывших провинций Западной Римской империи и занятие галло-римских вилл. В ходе захвата вилл франки также могли получать в своё распоряжение определённое количество рабов и колонов.
Однако в Рипуарской правде рабы галло-римского происхождения никак не были отделены от рабов-германцев, будучи включены в единую категорию servus. «Римляне» (Romanus homo или просто romanus) же подразделялись на несколько категорий, ни одну из которых нельзя было сопоставить напрямую с рабами или даже колонами позднего Домината. Romanus homo в Рипуарской правде во всех без исключения случаях приравнивался по статусу к лично зависимым от короля или церкви людям и табуляриям — вольноотпущенникам церкви[819].
Таким образом, данные Рипуарской правды позволяют говорить о том, что в восточно-франкском обществе VII в. происходят те же самые процессы, что и в обществе салических франков в начале VI в.: от восприятия «римлян» как «чужаков» к постепенной интеграции в общий слой лично зависимого населения.
Взятие пленников во время междоусобиц Меровингов нередко упоминается в «Хронике» Фредегара в начале VII в.[820] К примерам захвата «живого товара», который являлся одним из ключевых мотивов военных походов соседей против королевства восточных франков, можно отнести нападение алеманнов, произошедшее в 609/610 гг.[821] Однако данных о дальнейшей судьбе пленных германцев у нас нет, поэтому в нерегулярных нападениях сложно увидеть постоянный и значительный источник прироста рабской прослойки.
В VII ― начале VIII в. некоторое количество рабов, возможно, захватывалось из приграничных с Нейстрией областей (области басков, Бретани), а также из среды покорённых ещё Хлодвигом племён, которые постоянно враждовали с австразийскими правителями (саксы, тюринги)[822]. Но конкретных данных об этом немного, даже в нарративных источниках времён правления Пипинидов (до момента образования империи Карла Великого).
В 650–750 гг. масштабы работорговли падают, что связано с наступлением эпохи «ленивых королей» во второй половине VII в. и общим спадом завоевательной активности франков[823]. Напротив, с момента усиления австразийских майордомов с начала VIII в., а затем — провозглашения Пипина Короткого королём (751), происходит резкий всплеск работорговли. Пополнение прослойки зависимых людей путём купли-продажи в середине VIII ― начале IX в. происходит не менее активно, чем в VI в. В отдельных случаях сохранились подробные свидетельства о крупных центрах работорговли (например, о Марселе, в котором происходила в эпоху Меровингов бойкая торговля рабами — англо-саксами, бретонцами, саксами и даже арабами-маврами[824]; о франкских рынках рабов на Дунае и на Рейне в раннекаролингское время, на которых покупались и продавались пленники из числа славян и германцев)[825]. Также большую роль с 793 г. в формировании невольничьих рынков на территории Галлии играли постоянные набеги арабов с целью захвата пленных и их перепродажи: есть достаточно данных о том, что в IX в. бывшие свободные франки и бретонцы сформировали объёмный поток «живого товара», который отправлялся из Северной Галлии в средиземноморские порты (Марсель, Неаполь, Реджио) и далее — на невольничьи рынки в Триполи, Тунисе, Александрии и Багдаде[826]. Показательна фраза Карла Великого, который пригрозил знатным представителям племенного союза саксов в Падерборне тем, что, «если впредь они нарушат свои решения, [то] лишатся и отечества, и свободы»[827].
Сведения о насильственном обращении пленников в рабство мы можем почерпнуть из источников, рассказывающих нам о событиях VIII–X вв. с помощью погодной формы изложения — анналов. Например, в Лоршских анналах под 780 г. упомянуто о том, что Карл Великий захватил в плен не только свободных, но и литов; тем самым подчёркивается зависимый статус последних, который они, очевидно, сохраняли и в плену у франков[828].
Последнее предположение подтверждается рассказом Нитхарда, историка времени раздела империи Карла Великого, о саксонском восстании Стеллинга («сыновей древнего закона»)[829]. Говоря о том, что саксонское общество было разделено на три слоя (знатных, простых свободных и литов), Нитхард напрямую называет литов рабами, т. е. приравнивает их к низшему слою любой из варварских правд[830].
Рассказывая о разногласиях в среде саксонской знати, часть которой поддерживала Лотаря, а часть — Людовика Немецкого, Нитхард также упоминал о том, что «множество свободных и литов», т. е. непривилегированных слоёв племени саксов, в 841–842 гг. поднялись на восстание против самого франкского господства и попытались вернуться к языческим обрядам и обычаям[831]. Относительная многочисленность лично зависимых людей в Саксонии (которых всё же было значительно меньше, чем рядовых свободных) подчёркнута также тем, что Людовику дважды в течение 842 г. пришлось предпринимать походы против участников восстания Стеллинга[832].
Таким образом, хотя в середине VII ― начале VIII вв. меровингские правители не были в состоянии вести широкомасштабные войны и захватывать значительное число пленных для их обращения в рабство[833], в VI в. (время правления Хлодвига, его сыновей и внуков) и в конце VIII ― начале IX в. (период правления Карла Великого и его сыновей) захват рабов в результате военных побед был одним из ведущих путей пополнения лично зависимой прослойки в Северной Галлии, а также на Среднем и Нижнем Рейне[834]. Масштабы работорговли были весьма значительны: ежегодно объём рабов, доставленных на рынки в западном направлении, был на уровне 3400 человек. Ещё более внушительный поток «живого товара» следовал на Восток: до 6800–7000 рабов[835].
§ 1.2. Обращение в рабство как наказание за преступления:
В предыдущей главе было немало написано о том, что наказание в виде пожизненного лишения свободы нередко применялось по отношению к свободным людям, которые осмеливались связать себя узами брака с представителями несвободной части франкского общества — рабами и рабынями. Необходимо отметить тот факт, что эта практика активно развивалась также на территории Австразийского королевства. Целый ряд социальных категорий Рипуарской правды, упомянутых в качестве потенциальных нарушителей запрета женитьбы на рабах и рабынях, также подвергались наказанию за это преступление. Причём порабощению могли быть подвергнуты как сами нарушители этого закона, так и их потомство[836].
Согласно датировке Р. Зома, которую мы приводим в источниковедческом разделе, эти установления были зафиксированы не позднее конца VI в. Кроме того, сам процесс судебного производства по вопросам обращения в рабство женщины в наказание за сожительство с рабом приобретал порой весьма символические и даже отчасти архаизирующие формы, приближаясь к судопроизводству салических франков, связанному с отказом человека от родства, повторным замужеством вдов и с другими процедурами, сопровождавшимися судебными ритуалами[837].
При поиске подобных установлений в северогерманских правдах IX в., которые в разной степени испытывали влияние салических и рипуарских франков, можно обнаружить некоторые косвенные данные этих источников, позволяющие осторожно предположить, что подобное наказание за соединение матримониальными узами с рабом (добровольно или насильственно) могло караться объявлением вне закона или потерей статуса свободы (в качестве альтернативы смертной казни). Например, случай замужества за зависимого человека рассматривает Фризская правда: в этом памятнике предусмотрены различные санкции на тот случай, если женщина не знала о зависимости человека (его литском статусе) и может доказать это с помощью свидетелей, и при невозможности доказать последнее[838]. Это доказывает то обстоятельство, что лишение свободы в обществах франкских и северогерманских племён VII–IX вв. продолжало играть роль регулятора семейных отношений и препятствовало ситуации, при которой у владельца раба (или рабыни) и её свободного мужа мог возникнуть конфликт владельческих прав.
Однако в данном случае перед нами предстаёт архаическая правовая традиция; её постепенное изживание можно чётко видеть в каролингских капитуляриях рубежа VIII–IX вв., о которых пойдёт речь в последнем параграфе данной главы.
§ 1.3. Долговое рабство и добровольный переход в зависимость:
Как было отмечено в первой главе при анализе путей попадания в рабство, Салическая и Рипуарская правда не дают однозначного ответа на вопрос о том, насколько широко в VI–VII вв. было распространено долговое рабство; такой ответ можно получить только в результате анализа косвенных данных.
Рипуарская правда при этом знала общественную группу, не относившуюся к бесправным рабам, однако попавшую в прямую зависимость к земельным магнатам в результате закабаления наименее обеспеченных жителей Среднего Рейна, отторжения земли, королевских пожалований монастырям или просто добровольной передачи собственной личности под покровительство богатого заступника. Речь идёт о категории лично зависимого населения Австразии, представители которой в Lex Ribvaria обозначены терминами «человек короля» (homo regius), «человек церкви» (homo ecclesiasticus) и «римлянин» (homo Romanus). Несмотря на разницу в наименовании, эти три понятия могут быть объединены в один общественный слой со сходными правами и обязанностями[839].
Длительные споры вокруг социальной природы зависимых от церкви и короля людей породили разноречивые мнения относительно того, каков был их основной путь попадания в зависимость. По-видимому, в данном случае имело место слияние бывших церковных и королевских рабов, отпущенных на волю и не нашедших социальной опоры за пределами владений своих бывших господ, и бывших свободных рипуарских франков и галло-римлян, добровольно отдавшихся под покровительство светского магната или завещавших свою землю крупному монастырю[840].
Во время правления Карла Великого и Людовика Благочестивого коммендация к более влиятельному человеку (очевидно, светскому или духовному земельному магнату или королю) упоминается в капитулярии 803 г. к Рипуарской правде[841] и капитулярии 819 г. к Салической правде[842].
Несмотря на то, что в этих источниках упомянут добровольный переход в личную зависимость, на практике можно предполагать и насильственное включение бывших свободных в состав крупных поместий (например, в результате пожалования королём церковным иерархам, дружинникам и своим приближённым во владение отдельных земельных массивов или иммунитетных прав на них), а также вынужденный самозаклад, вызванный таким мощным фактором, как голод[843]. Первая тенденция была прямо отмечена в источнике, названном Capitulare de expeditione exercitali («Капитулярий о военном походе», 811 г.)[844]; вторая была представлена, к примеру, в Decretum Vermeriense («Декрет Вербери», время правления Пипина Короткого)[845]. Вместе с тем, капитулярием 819 г. категорически запрещалось обращать в рабство детей бывших свободных, что создаёт определённое ограничения для быстрого расширения рабской прослойки в Галлии на рубеже VIII–IX вв.
Встречается информация о долговом рабстве и в северогерманских правдах IX в. Подробно регламентировала судебную процедуру в отношении самозаклада и добровольной отдачи под покровительство более богатого соплеменника Lex Frisionum[846]. В этой же правде рассматривались случаи, когда обращение в личную зависимость могло быть оспорено[847].
§ 1.4. Передача рабского статуса по наследству:
В Рипуарской правде данный способ попадания в зависимость присутствует в неразрывной связке с обращением рабов в качестве наказания за вступление в брак с рабынями и рабами; последний путь попадания в личную зависимость был достаточно подробно освещён нами в разделе 2 данного параграфа («Обращение в наказание за преступления»). В этом случае зависимость распространялась также на детей рабынь и обращённого в качестве наказания человека[848].
Правда франкская хамавов, которая непосредственно была связана с рукописной традицией Рипуарской правды, напрямую свидетельствовала о передаче рабов в составе наследства (hereditas) от отца к сыновьям и от матери — к дочерям[849]. Надо отметить тот факт, что это упоминание чётко следует в русле свидетельств каролингских капитуляриев IX в., в которых наследование рабов в составе недвижимого имущества (т. е. поместного комплекса в целом) представлено в качестве широко распространённой практики[850].
Таким образом, на основе анализа материалов Рипуарской правды, Правды франкской хамавов и каролингских капитуляриев можно говорить о развитии заложенных редакциями Салической правды VI–IX вв. путей пополнения рабской прослойки. Несмотря на значительный спад с середины VII до середины VIII в., с приходом к власти династии Каролингов вновь обретает силу такой источник рабства, как захват пленных и обращение их в рабство. В свою очередь, активная завоевательная политика Пипина Короткого, Карла Великого и его детей формирует в империи Каролингов достаточно ёмкий рынок работорговли, центры которого были расположены на традиционных для франков VI–VII вв. торговых маршрутах (Северная Италия, побережье Северного моря и Бретань, приграничные с фризами, саксами и тюрингами области). В VIII–IX вв. добавляются также новые торговые рынки: идёт активная продажа «живого товара» на Восток через арабских купцов, а обратно (через торговцев на Рейне и Дунае) следует весьма значительный поток рабов из славянских земель. В результате развития крупного светского и церковного землевладения особую роль в процессе социального подчинения обедневших свободных франков в VII–IX вв. приобретают процессы их добровольной коммендации к крупным землевладельцам; значительно более быстрыми темпами, чем при сыновьях Хлодвига, в конце VI ― начале VII в. происходит раздача королями из династии Меровингов иммунитетных прав и земельных пожалований, в результате чего в рабство и личную зависимость попадают значительные массы свободнорожденных германцев. Попытка затормозить этот процесс, отразившаяся в капитуляриях начала IX в., лишь свидетельствует об устойчивом развитии данной практики на протяжении правления первых Каролингов.