. Итак, в данном случае линия разграничения между группами вольноотпущенников проходила не по способам освобождения, а по степени предоставления им свободы.
Подводя итоги, следует указать на то, что институт вольноотпущенников, как и в Lex Ribvaria, играл в каролингских капитуляриях и Правде франкской хамавов достаточно значительную роль. Количество либертинов, не в последнюю очередь, по-видимому, благодаря вмешательству церковных иерархов и королевской политике милосердия, неуклонно росло. Некоторым из них, учитывая наши сведения о наличии у многих рабов в VIII–IX вв. движимого имущества и земельных участков, удавалось добиться полной свободы; в этом смысле они ничем не отличались ни от homo denarialis Салической и Рипуарской правд, ни от либертов или cives Romanus.
Однако тенденция увеличения числа вольноотпущенников вступала в открытую конфронтацию с тенденцией резкого усиления сеньориальной власти и иммунитетных прав светских и церковных земельных магнатов в период правления Каролингов. Очевидно, что бывшие владельцы не были расположены отдавать своих рабов третьим лицам или даровать им полную свободу; это отразилось на значительном числе упоминаний в капитуляриях VIII ― начала IX в. судебных процессов, касавшихся оспаривания статуса свободных людей. Ограничения в наследовании имущества детьми вольноотпущенников и постоянная угроза нового порабощения нередко приводили к тому, что они были вынуждены совершать коммендацию к зажиточным светским землевладельцам или завещать свои вещи вместе с самим собой и своей семьёй монастырю с целью получения иммунитета от судебных преследований.
Глава III. Эволюция института рабства в англо-саксонском обществе начала VII ― начала XI в.
§ 1. Источники рабства в англо-саксонском обществе начала VII ― начала XI в.
Огромное значение для понимания роли рабства и зависимых людей в англо-саксонском обществе придаётся анализу тех путей, посредством которых англо-саксы и иноплеменники[1051] переходили в подчинённое состояние. В силу ограниченности источниковой базы (по сравнению с континентальным правом) мы далеко не всегда можем с полной уверенностью говорить о том, какие из способов порабощения преобладали в тот или иной исторический период. Недостаток сведений о некоторых из этих способов в отношении определённого временного отрезка можно объяснить как историко-географическими особенностями формирования англо-саксонских королевств (в условиях практически полного отсутствия контактов с римской культурой), так и тематической ограниченностью большинства раннесредневековых письменных источников Англии (это касается практически всех правовых памятников VII–X вв.), а также относительной лапидарностью свидетельств источников нарративных (как в случае с «Церковной историей народа англов» Беды Достопочтенного и «Англо-Саксонской хроникой»).
На основе имеющихся у нас свидетельств мы можем говорить о формировании нескольких способов обращения в рабство[1052]. Все они могут быть сгруппированы таким образом, что становится видна их близость к источникам рабства, представленным на континенте, у франкских племён и их соседей VI–IX вв. Вместе с тем, отдельные проявления, а также удельный вес этих способов у англо-саксов могли значительно отличаться от путей обращения в личную зависимость, которые исследователи имеют возможность наблюдать в отношении континентальных германских племён Северной Галлии и Среднего Рейна.
§ 1.1. Взятие в плен и захват заложников:
В Англии раннего Средневековья этот путь приобретения зависимых людей был одним из наиболее распространённых. В VI–XI вв. ни одно из континентальных варварских королевств, равно как и англо-саксонских королевств в Британии, не испытывало недостатка во внутренних распрях и противостояниях с внешними врагами, а это значит, что поток пленников и такой специфический источник рабовладения, как пленение в ходе военных столкновений, оставался постоянным. Кроме того, нужно учитывать тот факт, что определённое количество пленных англо-саксы захватили в процессе покорения бриттского населения и переселения на Британские острова.
Последнее обстоятельство имело не менее важное значение, чем факт подчинения бывших рабов и колонов галло-римского происхождения франками в конце V ― начале VI в. Однако, если в отношении салических и рипуарских франков приходилось констатировать тот факт, что значительная часть обитателей галло-римских латифундий и даже средних поместий покинула пределы владений своих бывших господ и обрела новый статус в рамках варварского общества (посессоры и трибутарии у салических франков, «римляне» у рипуаров), то определение удельного веса покорённых кельтов в рабской прослойке англо-саксонского общества выглядит более сложной задачей.
Во-первых, мы располагаем письменными свидетельствами Беды об истреблении англо-саксами в процессе переселения в Британию очень большого числа местных жителей и обращении в рабство многих из оставшихся[1053]. Безусловно, он несколько преувеличивал количество отданных в «вечное рабство» бриттов с целью отчётливее показать божественный гнев, направленный против них. Однако пленных кельтского происхождения в V-VI вв. должно было быть действительно много, а их удельный вес в прослойке рабов должен был быть гораздо значительнее, чем удельный вес галло-римлян среди рабов франкских: в произведении Григория Турского мы вовсе не находим отсылок к массовому порабощению галло-римского населения в момент завоевания Галлии Хлодвигом и его сыновьями.
Во-вторых, исследователям раннесредневековой истории Англии определённый сюрприз преподносит изменчивость терминологии зависимости, связанная с племенной и этнической идентификацией рабов. Так, в кентском законодательстве VII в. разграничение между рабами германского и кельтского происхождения отсутствует; подобно тому, как в Салической и Рипуарской правдах VI–VII вв. рабы обозначались универсальными понятиями servus или mancipium, не имевшими никаких этнических маркеров, англо-саксонские и кельтские рабы в Кенте также были названы одинаково — þeow или esne.
Напротив, в королевстве Уэссекс, как сообщают законы Инэ конца VII в., были чётко дифференцированы рабы — «англичане» (т. е. англо-саксы) и валлийцы (кельты по происхождению). Они были обязаны принимать судебную присягу, обладая разными по площади земельными участками[1054]; за раба-валлийца, убившего свободного англо-сакса, господин был обязан выплатить штраф 60 шилл., либо выдать его родственникам убитого, либо отпустить на свободу, чтобы он возмещал с помощью собственных родственников свою виру (соответствующее преступление в отношении свободного валлийца, совершённое рабом-«англичанином», не упоминается)[1055]. Тем не менее, стоимость жизни в 60 шилл. вовсе не была незначительной суммой для уэссекского общества: так, за отсутствие в фирде (народном ополчении) безземельный англо-сакс должен был заплатить именно эту сумму в качестве штрафа[1056]. Кроме того, в законах Инэ не была указана стоимость жизни раба, обозначенного термином þeow; поэтому можно предполагать и то, что в титуле 23,3 мог подразумеваться как раб англо-саксонского, так и кельтского происхождения.
Разграничение двух этнических массивов в составе англо-саксонских рабов можно было бы признать второстепенным фактором в деле характеристики источников пополнения рабской прослойки англосаксонской Англии, если бы не ряд свидетельств вне законодательных источников, позволяющих нам судить о положении валлийского элемента в составе категорий рабов и лично зависимого населения VII ― начала XI в.
Прежде всего, следует обратиться к интерпретации термина «раб» в переводах библейских текстов, которые были осуществлены Альфредом (в составе пролога его судебника конца IX в.) и монахом Эльфриком (в составе его перевода «Семикнижия» в конце X в.). В то время как Альфред пользовался в переводе фрагмента книги «Исход» для обозначения ветхозаветных рабов термином þeow[1057] (в одной из глав в рукописи Н — þeow esne)[1058], у Эльфрика те же самые рабы в некоторых местах также именовались þeow, а в некоторых — получили название wealh[1059]. Нельзя говорить о том, что это было вызвано резким ростом числа валлийских рабов именно в конце X в. по сравнению с началом века; напротив, это был период военного ослабления Английского королевства, когда захват новых пленников усложнялся. Следовательно, этническая окраска категорий рабства сохранялась и после правления Альфреда, а значит, восприятие валлийцев в качестве весьма значительного источника для пополнения слоя бесправных жителей Англии имело место в литературных и правовых памятниках и в VIII в., и в IX–XI вв.
Достаточно красноречиво повествовали о валлийских рабах литературные источники англо-саксов. Так, в одном из древнеанглийских «сатирических» поэтических произведений, возникшем примерно в VIII в., содержится крайне нелицеприятное упоминание о рабыне кельтского происхождения, которая называется «глупой, пьяной, черноволосой служанкой, прибывшей издалека», а в случае смерти её хозяин «окажется скорее в компании чёрноволосых валлийцев, нежели добрых людей». Данное описание, как показывает Д. Пелтрэ, содержит в себе следующие метафоры: чёрный цвет волос в восприятии Средних веков означал низкое происхождение, тогда как сам автор воспринимал себя «белым», т. е. полноправным англо-саксом. Следовательно, можно заключить, что и в данном случае речь идёт о противопоставлении валлийцев (а в более широком плане — всех завоёванных кельтских племён) и англо-саксов как бесправных и полноправных, знатных и незнатных членов варварского общества[1060].
Приведённые факты свидетельствуют в пользу того, что для англосаксов даже на рубеже X–XI вв., в отличие от салических и рипуарских франков VI–VII в., слово wealh было не просто синонимом человека негерманского происхождения, чужестранца[1061], а выступал в обыденном сознании в качестве синонима раба. Это, в свою очередь, подчёркивает особую роль пополнения рабской прослойки англо-саксонских королевств (особенно Уэссекса) пленёнными кельтами с момента высадки Хенгиста и Хорсты в Британии (середина V в.) и вплоть до конца X в., хотя пик захвата и порабощения автохтонного населения и порабощения валлийских племён приходился, по-видимому, именно на правление Инэ. Таким образом, удельный вес кельтов в составе рабской прослойки англо-саксов был середине V — конце VII в. (и даже позднее) значительно выше, чем удельный вес галло-римлян в структуре рабовладения франков в конце V ― начале VII в.
По самым приблизительным оценкам, удельный вес рабов в составе англо-саксонского общества на момент складывания единого королевства Англии при Альфреде Великом (т. е. в конце IX ― начале X вв.) был не менее 20–25 % от общего числа жителей. Существуют различные оценки того, как этот процент изменился в последующие 150 лет. Ф. Мэтланд давал следующие данные для одного Вустершира: согласно Domesbay Book, здесь к 1086 г. зафиксировано 677 рабов и 101 рабыня (при общей численности всех зависимых в Англии на тот момент порядка 25 тысяч человек)[1062]. Проведя статистический подсчёт на основе 100 записей в «Книге Страшного суда», относившихся к 1066 и 1086 гг., он представил картину, согласно которой среднее число рабов в Глочестере, Херефорде и Вустере в это время упало с 423 до 303 на 1000 человек, тогда как число вилланов и бордариев — возросло с 1486 до 1894[1063]. Развивая его исследовательский подход к источникам, американский антрополог О. Паттерсон пишет о том, что много рабов было зафиксировано в Западной Англии IX — середины XI в. (более 20 %), особенно в Глостере и Корнуолле до момента их присоединения к единому королевству (от 21 до 30 %)[1064].
Дж. С. Мур уточнял число рабов по имевшимся данным переписи и определял его как 28. 235 человек, а число жителей всех графств Англии он приравнивал к 268. 984[1065]. Несмотря на эти показатели, в XI в. отношение рабов к общему числу населения в англо-саксонской Англии (по всем территориям) упало до 10 % и было отражено в таком виде в «Книге Страшного суда», что в целом, как было отмечено в первой главе, соответствовало процентному соотношению свободных франков и рабов на континенте в момент их поселения в Северной Галлии в V в. В отдельных регионах Англии встречались весьма значительные отклонения от этой величины: так, в Херефорде Мур насчитал 66,7 % рабов (из общего населения в 15 человек), а в Йоркшире, Линкольне и Кенте не было зафикисровано ни одного раба[1066].
Однако, несмотря на попадание значительной части бриттов в рабскую зависимость, после завоевания Британии не менее весомая их часть сохранила свой свободный статус или же была ограничена в правах, перейдя в состав податного населения, но не рабов. В этом их положение можно сравнить со статусом посессора и трибутария в Северной Галлии или «римлянина» (homo Romanus) на Среднем Рейне.
Так, среди валлийцев (Wilisc mon) были указаны такие категории, которые обладали земельными угодьми площадью 5, 1 и ½ гайды (приблизительно 200, 40 и 20 га), а также безземельные люди[1067]. Однако по своему правовому статусу владельцы 5, 1 и ½ гайды приближались к свободным, полноправным англо-саксам, поскольку их вергельд стремился к минимальному значению виры для полноправного в 200 шилл.[1068] В этом отношении также можно говорить о том, что такие валлийцы были тяглыми людьми, а не рабами.
С конца VIII в. значительное влияние на общественное устройство англо-саксов оказывали набеги викингов. Редакция рукописи А «АнглоСаксонской хроники» (Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 173*) даёт нам сразу несколько образцов поведения победителей по отношению к побеждённым как со стороны данов, так и со стороны англо-саксов, практически ежегодно сталкивавшихся между собой на поле боя. В отдельных случаях это могли быть простое ограбление местного населения[1069]; захват данами земли для поселения на ней[1070]; взятие заложников с целью получения выкупа или соблюдения противником условий мира[1071]; наконец, захват людей с целью их обращения их в зависимость[1072].
Последний вариант в рукописи А «Англо-Саксонской хроники» в явном виде встречался не слишком часто. В погодной статье, датированной 893 г., мы видим, как альфредовское ополчение вместе с подкреплениями отправилось из Лондона на восток, в Бенфлит, и заставило данов отступить из этого укреплённого бурга. При этом воины «захватили все, что было внутри, — добро, женщин, детей, — и привезли в Лондон»[1073]. Второй пример относился уже ко времени правления короля Эдварда: «В тот же год король Эадвеард послал ополчение из Уэссекса и Мерсии, и они учинили жестокий грабеж у северного войска [в Нортумбрии], захватили людей и разное добро, и много данов убили»[1074]. Хроника также говорит нам об одном случае, когда помимо разорения и убийств викинги совершили набег на бург Таучестер с целью захвата пленников[1075].
Беда Достопочтенный писал, что после вероломного нападения короля Нортумбрии Эгфрида на Ирландию и его гибели 20 мая 684 г. против его королевства восстали пикты, бритты и скотты, и дело не ограничилось только захватом территории: многие англы были захвачены и проданы в рабство[1076]. Также в качестве примечательного казуса Беда приводит рассказ о юноше Инне, брате епископа Тунны. После поражения короля Элфвина и его гибели на поле боя был найден юноша по имени Инна, которого пленили люди короля Мерсии Этельреда. Когда его знатное происхождение было открыто, «комит» (т. е. гезит — представитель дружины) Этельреда решил продать его фризам в Лондон; однако поскольку никто не мог сковать его (ни гезит, ни его люди, ни новый хозяин), Инна смог выкупиться из рабства[1077].
Безусловно, пополнение слоя рабов и лично зависимых людей из числа пленников в VI–IX вв. не ограничивалось этими несколькими примерами: в действительности, захват богатств и пленение имели место с обеих сторон во время многих пограничных стычек англо-саксонских королей между собой, а также войн англо-саксов с иноплеменниками (данами, валлийцами, бриттами, ирландцами). Но нарративные источники, за исключением нескольких случаев, ничего не говорят о дальнейшей судьбе захваченных людей: были они проданы, возвращены на родину или использовались знатью в собственных хозяйствах.
Однако процент захваченных иноплеменников в числе рабов англосаксонских королевств раннего Средневековья, как можно полагать, должен был быть особенно весомым в VI — конце IX в., когда законодательные и нарративные источники неоднократно фиксировали случаи обращения германскими завоевателями в рабство значительных масс пленных (прежде всего — кельтов, в т. ч. валлийцев); данное утверждение верифицируется также на примере категории порабощённых за свои преступления людей, о которых пойдёт речь ниже.
По-видимому, в конце IX–X в. этот источник рабства в силу постоянного противостояния с сильным соперником — викингами, значительно сдал свои позиции. По крайней мере, в этот период, как будет показано далее, активизировалась продажа за пределы Англии попавших в плен англо-саксов, что свидетельствовало об ослаблении военной мощи государства и неспособности вести широкие наступательные действия с целью грабежа и захвата значительных масс пленников. Этот период, закончившийся образованием державы Кнута Великого, можно сравнить с периодом резкого военного ослабления меровингских королевств в эпоху «ленивых королей»; тогда поток пленников из числа соседних племён, ранее игравший значительную роль для франков в деле пополнения рабской прослойки, также фактически сошёл на нет.
§ 1.2. Обращение в рабство в качестве наказания за преступление:
В законах королевства Уэссекс, записанных королём Инэ в VII в., было особое указание на категорию зависимых людей, утративших свою свободу в результате совершённого ими преступления. В одном случае упоминается раб-должник, являвшийся англо-саксом («англичанин по происхождению»)[1078]; в другом проводится сравнение между двумя рабами — англо-саксом и валлийцем[1079]. За кражу, совершённую свободным человеком с попустительства своей семьи, вся семья (в т. ч. дети старше 10 лет) отходила в рабство[1080].
Интересно также то, что законы Инэ допускали повторное порабощение свободного англо-сакса за долги: это ясно следует из титула 48, где такая санкция предусмотрена за повторную кражу[1081]. Тем не менее, Феликс Либерман особенно подчёркивал то обстоятельство, что должник мог быть выкуплен своими родичами в течение 12 месяцев на свободу, если он не мог вернуть долг самостоятельно. Тем самым он восстанавливал свои родовые связи, а значит — права свободного члена уэссекского общества[1082].
В одном из законов короля Эдварда мы также встречаем апелляцию к родственникам порабощённых за кражу людей, однако здесь они уже выступали в иной роли: они не выкупали своего родича из рабства, а напротив, отказывались от родства с ним, что трансформировало его положение в статус пожизненного раба[1083].
Данная социальная группа также встречалась в довольно пространных законах Этельстана начала IX в. В юридическом памятнике, который Феликс Либерман назвал Almosenverordnung («Предписания по выплате милостыни», 925–940 гг.), Этельстан предписывал отпускать ежегодно по одному провинившемуся перед законом рабу[1084]. Вместе с тем, за повторную кражу уже обращённого в рабство человека могли казнить через повешение[1085].
Кроме того, подобная категория выделялась в юридической компиляции XI в.[1086], названной Grið (в рукописи G). В титулах 15–16 мы встречаем обычное для совершившего преступление в королевском бурге или поблизости от него наказание — смертную казнь. Однако в случае, если король решал простить этого человека, он мог быть выкуплен величиной собственного вергельда. В случае же, если этот человек находил убежище в церкви, он мог выкупить свою жизнь тремя следующими способами: либо вергельдом, либо обратиться в вечное рабство, либо быть заключённым под стражу[1087].
Крайне интересным моментом выглядит то, что англо-саксонское право, в отличие от континентального франкского права VI–VII вв., совершенно не знало фактов порабощения свободных, полноправных представителей варварского общества за заключение браков с рабами и другими лично зависимыми людьми. Такие примеры не обнаруживаются ни в «Англо-Саксонской хронике», ни у Беды Достопочтенного. В этом, безусловно, заключается одно из разительных отличий франкского рабства от рабства англо-саксов: первое переняло многие черты классического римского рабства[1088], где раб был частью движимого имущества своего господина, instrumentum semivocale; второе практически не испытало римского влияния и представляло собой продукт «внутренней эволюции» германских общественных институтов.
§ 1.3. Долговое рабство:
Такой тип рабства также встречался у германских племён, которые вошли в соприкосновение с Римской империей на рубеже эр. Достаточно упомянуть случаи самозаклада свободных общинников для того, чтобы расплатиться с выигравшей в кости стороной[1089].
Всё те же самые законы Инэ дают нам пример обращения человека в зависимость за долги: в титуле 62 упомянут должник, которому предъявлено обвинение в подстрекательстве преступления[1090]. Также в этот раздел отчасти можно занести и титул 15 юридической компиляции Grið: вполне возможно, что содержание под стражей могло длиться до того момента, пока родичи обвинённого в правонарушениях на территории королевского бурга или в его округе не собирали достаточно денег, чтобы выкупить его вергельд[1091].
§ 1.4. Кража чужих рабов и продажа в рабство за пределы Англии:
Этот источник рабства в VII в., как показывают нарративные и правовые свидетельства, был широко распространён на Юго-Востоке Англии (Кент), на Юго-Западе (Уэссекс) и на Севере (Дейра). Уже Беда достаточно красочно рассказывал историю о том, как папа Григорий Великий однажды увидел на римском рынке англов из Дейры и поразился их ангельским лицам[1092]. В кентских законах короля Вихтреда встречалась такая мера наказания, как продажа за море по приказу короля (причём она приравнивалась к полному лишению прав и выступала в качестве замены смертной казни)[1093]. В то же самое время законы Инэ запрещали господину под угрозой выплаты собственного вергельда продавать зависимого человека «за море»[1094]. При этом специально оговаривался случай, когда продажа происходила в результате совершения этим человеком какого-либо преступления.
Сам факт того, что эти титулы попадают в одну и ту же историческую эпоху в два разных законодательных памятника и в одном случае говорят о запрете практики продажи за море, тогда как в другом — напротив, поощряют её, подтверждает то обстоятельство, что продажа в рабство была важным источником пополнения прослойки рабов до конца VII в.[1095] Последнее утверждение также может быть проверено рассказом «Церковной истории народа англов» о епископе Линдисфарна Айдане[1096].
Кроме того, последующее англо-саксонское законодательство ещё не раз касаелось проблемы запрета торговли людьми. Это говорит о том, что сама эта проблема продолжала стоять достаточно остро. Например, законы Этельреда Нерешительного 1008 г. увещевали не продавать преступников «из земли, в особенности язычникам[1097]», «смертью Христа» и «искуплением всех человеческих грехов»[1098].
Немаловажно также отметить тот факт, что в континентальном законодательстве (например, у фризов) также встречался запрет на продажу свободных общинников за море[1099]. Это говорит о том, что работорговля между континентальными северными германскими племенами (в первую очередь — фризами) и англо-саксами в VII–VIII вв. проходила достаточно активно. Например, фризы активно занимались работорговлей на территории основанной им торговой колонии в англо-саксонском Йорке; в Северной Галлии в тот же самый исторический период благодаря деятельности купцов-иудеев расширялся рынок несвободных людей, в котором значительный сегмент занимали именно вывезенные с Британских островов пленники[1100].
Некоторые источники, не входящие в круг нашего исследования (жития англо-саксонских святых, законы валлийцев, археологические и ономастические источники), также дают сведения о продаже в рабство. Так, в эпоху доминирования викингов в Северном море (приблизительно 950-1150 гг.) имелись свидетельства о продаже в рабство англо-саксов и кельтского населения через порты на территории Уэльса — Кардифф, Суонси, а также корнуолльский Бристоль и, возможно, Шотландию, в Дублин (Ирландия) — один из центров торговли викингов на территории Северной Европы. Кроме того, город Честер являлся «перевалочным пунктом», куда валлийцы доставляли пленных и проданных в рабство иноплеменников (прежде всего — англо-саксов) и откуда они, по некоторым сведениям, отправлялись в длительное морское путешествие к берегам мусульманской Испании. Примечательно и то, что валлийские церковные деятели, в отличие от английской церкви X–XI вв., совершенно не препятствовали работорговле и не осуждали продажу христиан язычникам[1101].
§ 1.5. Наследование рабского статуса:
К сожалению, в островном праве нет достаточных сведений для того, чтобы утверждать что-то определённое о правилах наследования рабского статуса в англо-саксонском обществе (прежде всего — в Кенте и Уэссексе VII в.). Тем не менее, можно говорить о нескольких достаточно ярких примерах, которые до известной степени помогают понять общую тенденцию[1102].
В законах Инэ конца VII в. присутствовали титулы, на основании которых можно говорить о наследовании зависимого статуса. Титулы 53–53,1 описывали казус, когда один человек крал у другого раба и продавал его третьему лицу[1103]. В этом случае, если законный владелец умирал, свои права на получение раба мог предъявить наследник умершего человека[1104].
Кроме того, некоторые исследователи предполагали на основании косвенных данных наследование зависимыми людьми их статуса на протяжении как минимум нескольких поколений. В этом случае статус таких англо-саксов имел прямое отношение к общегерманским общественным институтам; например, в качестве примера можно привести прослойку литов, зафиксированную как в англо-саксонском праве, так и в континентальных варварских правдах. Однако исследовательская проблема в отношении данной категории состоит в том, что она встречалась только в законах Этельберта и нигде более в англо-саксонских источниках.
Ещё одним косвенным свидетельством мог являться тот факт, что зависимому человеку запрещалось скрывать внебрачных детей от своего глафорда[1105]. Очевидно, это было предписано не только в целях сохранения супружеской верности, но и во избежание утраты господином рабочей силы (поскольку дети зависимого, скорее всего, должны были наследовать его статус). Тем не менее, в отношении данного титула возникают определённые сомнения: за жизнь ребёнка взимался не штраф, а вира, что, впрочем, находит некоторые параллели в отношении «рабов высшей категории» Кентского королевства начала VII в.