Самым мучительным моментом для меня, по крайней мере, был день раздачи ученикам ежемесячного пособия, которую производил тот же угрюмый помощник раввина и которая сопровождалась целым церемониалом. Помощник уединялся в маленькую комнатку, пристроенную к школе, забрав с собою мешки с медными деньгами и одного из учеников для счета их. Перед грозным учителем лежал список учеников, которым предстояла выдача, а ученик-ассистент раскладывал кучки от 75 копеек до 3 рублей. Но никто из пенсионеров не был уверен в полной получке пайка.
Дело в том, что учителю предоставлено было право убавлять (но не прибавлять) назначенное пособие по своему усмотрению и даже лишать его совсем провинившегося чем-нибудь ученика: за разговоры во время общего учения, за малое усердие во время молитвы, за всякую шалость. Поэтому ученики со страхом и трепетом входили в мрачную каморку, не зная, чем решится их судьба. Если ученик выходил из судилища веселый и торжествующий, это значит, что он получил пособие в полном размере; если же кто выскочит из каморки бледный, со скрежетом зубовным, значит, произошли выговоры и вычеты.
Мне часто приходилось подвергаться подобным «дисциплинарным» взысканиям, и вместо 75 копеек я получал иногда 40 и 30 копеек, которым все же был рад.
Хотя для моих лет — во время пребывания в мирской иешибе мне было около двенадцати лет — я мог считаться способным и многознающим учеником, но многие превосходили меня и способностями, и знанием Талмуда, они считались илуим (возвышенными), и я им крепко завидовал. Все мы, ученики, верили, что путем горячих молитв и продолжительных постов можно вымолить у Бога «просветление» головы, после чего вся премудрость Талмуда и его комментаторов легко, без всякого труда откроется просветленному уму просящего. Многие ученики, как рассказывали, прибегали к следующему способу: обрекли себя на двухсуточный пост, в течение которого не брали в рот никакой пищи, ни даже капли воды, они на ночь запирались в синагоге, открывали священную скинию (орын-койдем), брали в руки священный свиток Торы (Пятикнижия Моисея), писанной на пергаменте, и в совершенном одиночестве проводили всю ночь в рыдании и молитвах о просветлении их разума, после чего они делались великими учеными и глубокими знатоками Талмуда.
Попробовал было и я проделать всю эту процедуру, но не мог выдержать ни двухсуточного строгого поста, ни страшной мысли о том, что должен буду остаться один на всю ночь в синагоге, почему после тридцатичасового поста я должен был отказаться от совершения великого подвига… Так я и не «просветлел» окончательно, и из меня не вышел великий ученый раввин.
Но в то же время я вздумал проделать другое подвижничество, которое чуть не стоило мне жизни.
По еврейскому поверью, кто накануне Иом-Кипур (Судного дня) совершит шай-иволос (310 окунаний) в проточную воду, тот уже наверное попадет после смерти в Царство Небесное «праведником». Желая заручиться этим верным пропуском в рай, я накануне Судного дня отправился к реке, текущей у местечка Мир, для совершения 310 окунаний. Судный день выпадает у евреев обыкновенно в последних числах сентября, когда наступают утренние заморозки, а на речках образуется тонкий слой льда. Так было и в злополучный для меня день. Но это обстоятельство меня не остановило. Жажда духовного очищения превозмогла неприятную перспективу принять ледяную ванну. Быстро раздевшись, я бросился в студеную речку и два-три раза окунулся с головою в воду. Почувствовав страшный холод во всем теле, я все еще храбрился, еще несколько раз окунулся в воду и думал, что мне удастся совершить все 310 окунаний, но на девятом я остановился. Тело мое посинело, дыхание сперло, и я, весь дрожа, выскочил на берег, отказавшись до поры до времени от Царства Небесного. Наскоро одевшись, я побежал что есть мочи в школу. Здесь я согрелся и подкрепил свои силы. Заговевшись до захода солнца на великий, обязательный для всех евреев пост, продолжающийся 24 часа в бдении и молитвах, я его сносно сравнительно выдержал, но на следующий день почувствовал сильнейшую боль в животе, так что не мог устоять на ногах и слег. Очевидно, я сильно простудил свою полость живота. Со мною сделались судороги, и я страшно кричал от нестерпимой боли. Меня на руках перенесли в маленькую комнатку, служившую по субботам и праздничным дням молельной для женщин, а в будни — приемным покоем, и уложили на деревянную скамейку без всякого матраца. Кто-то ушел за фельдшером.
Вскоре явился какой-то засаленный старый еврей, который ощупал меня и глубокомысленно решил, что необходимо поставить на живот тридцать банок. Через час я был уже облеплен банками, предварительно изрезанный острой бритвой.
Несмотря на обилие выпущенной крови и на нестерпимую боль от впившихся в тело банок, мне стало легче. Внутренняя боль уступила внешней. Через два дня я совершенно поправился. Молодой, здоровый от природы организм все выдержал: и тридцатичасовой пост, и ледяные ванны, и варварские банки.
При иешибе специального приемного покоя не было, не существовало также никакой правильной медицинской помощи, да, кажется, во всем Мире тогда и доктора не было; все болезни лечились банками, однако ученики, несмотря на ужасные гигиенические условия и плохое питание, редко хворали.
Но вот однажды случился грех: в стенах школы как-то вдруг умер чахоточный ученик. Это было громаднейшее событие в жизни семинарии. По еврейскому обычаю похороны обязательны в самый день смерти. Всякое учение было отменено; все ученики толпились вокруг лежавшего на полу товарища и читали заунывным голосом псалмы Давида. Перед выносом тела один из находившихся случайно в Мире проповедников сказал напутственное слово (геспед), которое вызвало громкое рыдание всех присутствующих.
Об этих «проповедниках» (магидим), искусно умеющих увлекать своими речами толпу слушателей, стоит сказать несколько слов.
Проповедники — обычное явление среди русских евреев, в особенности в Северо-Западном крае. Они обыкновенно разъезжают по городам, населенным преимущественно евреями, где говорят свои проповеди в синагогах и молитвенных домах. Некоторые из них разъясняют только этическую сторону Библии и Талмуда, взывая к добру и помощи ближним, воздержанию и аскетизму, а главное, требуя посвящения себя всецело изучению Талмуда и его комментаторов. Такие проповедники бывают в большинстве случаев однообразными и скучными.
Но есть проповедники, глубокие знатоки Талмуда, острые умы (харифим), которые, по оригинальному выражению евреев, способны сводить стену со стеной. Такой проповедник обыкновенно начнет с какого-нибудь библейского текста и загромоздит его множеством вопросов, затем перейдет к другому тексту, который, казалось, никакого отношения к первому не имеет, и также облепит его разными вопросами, доказывая, что в нем нет ни логики, ни здравого смысла. После этого он останавливается на третьем тексте, в котором найдет массу противоречий и недоразумений и т. д. и т. д. Но вдруг, ссылаясь на какое-то изречение Талмуда, он выскажет какой-то рогатый силлогизм, и смотришь, после некоторого хитросплетения ума все тексты оказываются согласными между собою, все противоречия исчезли, все вопросы разъяснены, и изречения Библии и Талмуда воссияли в объяснении проповедника ярче солнца. Сопутствуемый одобрительным шепотом аудитории (рукоплесканий в молитвенных домах не принято), проповедник сходит с амвона, и все спешат выразить ему благодарность и уважение пожатием руки.
Бывают проповедники, которые до того умеют наэлектризовать своих слушателей, что доводят последних до рыдания и истерики, в особенности женщин, которые впадают при этом в обморочное состояние, хотя 9/10 из них не понимают премудрости проповедника. Эти проповедники отличаются в особенности в дни поста и раскаяния (иомим ныроим), десять дней между еврейским Новым годом и Судным днем, когда религиозные евреи убеждены, что их судьба решается самим Иеговой на небесах. Проповедник прибегает обыкновенно к следующему эффекту; он, точно в экстазе, среди проповеди бросается к священному ковчегу, в котором хранится писанное на пергаменте Пятикнижие Моисея, порывисто сдвигает закрывающий его занавес и с рассчитанным пафосом и громким рыданием открывает ковчег. В такой момент всех присутствующих охватывает какой-то священный ужас, поднимается вопль, и все голоса сливаются в общее рыдание. В эту минуту, я уверен (сужу по себе), все слушатели искренно раскаиваются в вольных и невольных грехах, делаются временно нравственно чище, разумеется, только до первого столкновения с окружающей, гнетущей жизнью…
Вознаграждаются проповедники весьма скудно. После проповедей странствующие магидим берут проводника, хорошо знающего материальное положение местных обывателей, и с ним обходят все более или менее состоятельные дома. Никто почти в этих случаях не отказывает в своей скудной лепте, все добровольно дают, сколько могут, от 3–5 копеек до 20 копеек, с миру по нитке, а нищему проповеднику на скудное содержание, то есть на дорожные расходы и одежду, пропитание же ему ничего не стоит, потому что обыватели охотно кормят его у себя, считая за особую честь, если проповедник откушает у них хлеба-соли.
В мирской иешибе я пробыл около года и вышел из нее по следующему случаю.
Обыкновенно после утренней молитвы ученики расходились по своим квартирам до завтрака. Некоторые из них удалялись несколько раньше окончания молитвы, хотя это было строго запрещено; но так как на молитве, как я говорил выше, присутствовали и прихожане, то трудно было иметь строгий надзор за учениками. Я также позволял себе иногда эту вольность.
Но вот однажды, собираясь уйти из школы-молельни, главный раввин, всегда присутствовавший на молитве, сделал мне рукой знак, чтобы я остался. По окончании молитвы он подозвал меня к своему столу и без всяких вопросов и объяснений стал бить меня по щекам. Я был ошеломлен. Кроме физической боли (костлявая рука раввина била больно, и экзекуция продолжалась несколько минут) я был уничтожен публичным позором, так как посторонние прихожане не успели еще разойтись.