скорбели и возмущались против покушений впоследствии на жизнь глубоко любимого своего царя…
Но возвращаюсь к своим личным делишкам.
Живя на готовых хлебах у своего тестя, я завел обширную переписку с моим старшим братом все на древнееврейском языке. Надо сказать, что этот мой брат, Савелий, кончивший блестяще курс учения в Виленском раввинском училище, получил место учителя еврейского училища в Одессе, куда и уехал. Но это поприще деятельности его не удовлетворяло. Он вскоре бросил учительство, переехал в Киев, сдал экзамен из латинского языка и поступил в университет на медицинский факультет. В то время, когда я женился, брат был на третьем курсе.
Так вот брат в письмах своих заронил мысль о том, что мне следует подумать о другой жизни, что перспектива жить на шее у тестя и затем сделаться меламедом — не блестящая, что с моими способностями я могу в два-три года приготовиться к университету и что он готов всячески помочь мне в этом. Мысль эта крайне меня прельщала, и я стал обдумывать, как ее осуществить. Ни жене, ни родителям я не смел и заикнуться о совете брата: они считали бы его нарушением всех божеских и человеческих законов и всеми силами старались бы помешать осуществлению его. Тесть мой уже косился на меня и за то, что я иногда осмеливался читать в его присутствии маленькие еврейские книжки, хотя он и не знал содержания их. Что касается университета и студентов, о которых он и малейшего понятия не имел, то он считал их рассадниками безбожия и прямыми отступниками от Иеговы и его святой Торы. Мне не с кем было советоваться. Положение мое затруднялось еще тем обстоятельством, что на девятнадцатом году мне вскоре предстояло сделаться отцом семейства…
Тем не менее я мысленно уже решил, что последую совету брата. Жизнь в доме тестя, несмотря на сильную любовь ко мне жены, сделалась для меня нестерпимой. Тайная моя переписка с братом привела к решению, что весною я должен бежать от жены и приехать в Киев, где брат нашел уже для меня убежище в доме известного в Киеве еврейского деятеля К, который согласился дать мне стол и квартиру взамен уроков древнееврейского языка одному из его сыновей.
Главным препятствием к осуществлению нашего плана было отсутствие у меня денег на дорогу и паспорта. Приданое мое в сумме 400 рублей лежало на хранении у одного из еврейских лолубанкиров-полукоммерсантов, от которого без разрешения родителей ничего нельзя было получить. Что касается паспорта, то его сроду у меня не было. Я даже не был приписан ни к какому обществу, и все свои скитания по городам Северо-Западного края совершал без всякого вида, которого никто никогда и не требовал от меня.
Теперь, решившись на бегство из Вильны, мне необходимо было достать и деньги и паспорт. Последний, впрочем, мне удалось получить, но только на имя моего второго брата, Айзика, жившего, как я уже говорил, в Сморгони. Он был приписан к маленькому еврейскому обществу, официально существовавшему где-то в пяти-шести верстах от города Вильны. А так как и этот брат никогда паспорта себе не требовал и женился и проживал в Сморгони без всякого вида, то я этим воспользовался и выхлопотал себе паспорт из сказанного общества на имя моего брата, что мне обошлось всего в несколько рублей.
Имея уже в руках паспорт (то, что он был не на мое имя, меня нисколько не смущало), я усиленно стал хлопотать о деньгах. Я желал получить из своего приданого только те 100 рублей, которые внес мой отец. После долгих мытарств мне это наконец удалось. Мой «банкир» выдал мне 100 рублей только с разрешения моего отца, но без ведома жены и тестя. Я их хранил как зеницу ока, но недолго мог хранить тайну; жена как-то узнала о хранящемся у меня капитале, полученном от нашего банкира. Не помню уже, как я ей объяснил свой поступок, но о настоящей цели она, понятно, и не подозревала.
Но вот однажды жена приходит из лавки и просит у меня на некоторое время заветные 100 рублей для своего отца.
— Не дам! — вырвалось у меня.
— Почему не дашь? — удивленно спросила жена.
— Так, не дам, и все тут.
— Да на что они тебе? Ты, стало быть, не веришь моему отцу?
— Я ему верю, но деньги мне самому нужны.
— Тебе столько денег нужно? Но на что же? Ведь живешь на всем готовом и никаких расходов не имеешь.
— У меня есть комбинация, — начал я врать, бледнея и краснея.
— Какая?
— После узнаешь.
— Нет, скажи сейчас.
— Не хочу сказать — и все тут.
— Нет у тебя никакой комбинации. Дай деньги. Моему отцу можешь поверить сто рублей.
Я ей сделал оскорбительный знак. Она страшно изменилась в лице и заплакала. За все время нашего сожительства мы ни разу не ссорились. Хотя у нас не было никаких общих умственных интересов, однако мы жили очень мирно и согласно. Я не мог видеть ее слез, достал из комода деньги, бросил их на стол и выбежал из комнаты, не сказав жене ни слова, я был вне себя от отчаяния. План, который был так близок к осуществлению, рухнул от глупейшей случайности. Я не знал, на что решиться.
Между тем с женой я помирился в тот же день; мне ее ужасно жаль было. Она была в ожидании родов, и надо было ее щадить. Так прошло несколько дней. Вдруг я почувствовал себя нехорошо, у меня появился сильный жар, и я слег. Оказалось, что у меня корь. Все лицо покрылось струпьями — и на некоторое время я совершенно ослеп. Жена самоотверженно ходила за мною; но тут подоспели ее роды. В доме поднялась тревога; я лежал беспомощный; жена металась в страшных муках; единственная прислуга в доме выбилась из сил. Но тут подоспела акушерка, явилась на помощь и моя мать, и неизбежное шло своим обычным порядком. После мучительной ночи, после раздирающих душу криков все вдруг затихло. Помню, точно сквозь сон, что мать моя подошла ко мне, нагнулась к самому моему уху и поздравила меня с рождением дочери. Я не выразил никакой радости по поводу этого события, но был несказанно счастлив, что кончились муки страдалицы, что наступила тишина.
Жена поправилась раньше меня, а когда наступило и мое выздоровление, я узнал, что нашу девочку отдали кормилице в трех верстах от города, и, таким образом, я даже в глаза не видел своего первого ребенка.
После моего выздоровления я бросил было совсем мысль о бегстве, мне было очень жаль и жену и ребенка, и я начал было думать о возможности устроить другую жизнь в Вильне же. Но вскоре разум стал брать верх над чувством. Убедившись, что в родном городе, окруженный давившей меня сферой фанатизма, ничего путного не добьюсь, в особенности же без средств и поддержки, я, воодушевленный письмами брата, снова и окончательно решился бежать.
Но где взять деньги хотя бы на дорогу? Железной дороги из Вильны до Киева еще тогда не было, и добраться до него было очень нелегко. Мои 100 рублей все еще лежали в обороте у тестя, от которого, не возбуждая подозрения, я их требовать не мог. Мой «банкир» без разрешения тестя и жены больше денег не дал бы мне; некоторые мои знакомые, посвященные в мой план и одобрявшие его, материальной поддержки не могли мне оказать. Что делать?
И вот я решился на самый рискованный шаг. У моей тещи, женщины простой и почти невменяемой, не игравшей никакой роли в доме, было несколько ниток порядочного жемчуга, которого она никогда почти не надевала, но которым иногда, по субботам и праздникам, украшалась моя жена, отправляясь на молитву. Жемчуг стоил около 200 рублей, и под залог его легко было достать 100 рублей. Он всегда лежал в незапертом комоде, и я во всякое время мог добыть его.
Узнав предварительно, что под жемчуг мне действительно выдадут 100 рублей, я назначил себе день бегства. Не помню, по каким соображениям я выбрал воскресный день. Гораздо удобнее было бы, казалось, уехать в последние дни недели, то есть до субботы, когда ни жена, ни теща жемчуга не надевали. Между тем я имел дерзость заложить его в четверг, почему весь субботний день, накануне моего бегства, я был в страшной тревоге, не обнаружится ли отсутствие жемчуга. Я бледнел и дрожал каждый раз, когда жена или теща ходили за чем-нибудь в комод: вот-вот спохватятся жемчуга, и все погибло. Но прошла суббота, жемчуг не понадобился, и я успокоился.
Сделав все приготовления к бегству, я накануне субботы отправился пешком за город, отыскал женщину, у которой находилась моя девочка. Ей было тогда около двух месяцев, и я впервые ее увидел. При виде ее улыбки во мне пробудилось нечто вроде родительского чувства и угрызения совести, но в мои девятнадцать лет все это легко улетучилось.
Утром в день моего бегства я, по обыкновению, отправился в молитвенный дом на утреннюю молитву, забрал с собою уфилик (кожаные коробочки, в которых хранятся писанные на пергаменте некоторые стихи Пятикнижия), надеваемый в будние дни на лоб и на левую руку, думая, что мне придется молиться по еврейскому обряду. Талес же (тонкая шаль из чистой шерсти, к четырем концам которой приделаны цицис, шерстяные же узлы, имеющие символическое значение) я оставил в молитвенном доме, потому что он не так обязателен при совершении молитвы.
Вернувшись домой, я, как и всегда, позавтракал с женой, которая сейчас же отправилась в отцовскую лавку, не подозревая, разумеется, что мы долго не увидимся… Не помню теперь, что я перечувствовал в эту минуту. Но, должно быть, я не особенно волновался или же сумел скрыть свое волнение, если жена не заметила ничего выходящего из ряда ни на моем лице, ни в моих движениях.
По уходе жены я спокойно забрал с собою деньги и паспорт, надел осеннее пальто на летнюю пару, хотя было очень жарко на дворе, спокойно вышел из дома и отправился пешком на вокзал железной дороги, предварительно оставив письмо на имя отца, в котором откровенно сообщил ему, что уезжаю в Киев, что решился учиться и поступить в университет, что заложил жемчуг, принадлежащий теще, за 100 рублей, который во всякое время можно выкупить, и что не советую никому гнаться за мною, потому что мое решение бесповоротно.
Боясь, однако, что за мною погонятся и что попадут на мой след, я решился поехать в Киев окольными путями: на Ковно, Сувалки, Гродно и Пинск, а оттуда водою, по Припяти и Днепру, в Киев. Железная дорога была только до Ковна. Прибыв на вокзал, я оглядывался во все стороны, опасаясь встретиться с кем-нибудь из знакомых. В каждом жандарме я подозревал преследователя, а потому не решался подойти к кассе взять билет. К счастию, явился мой друг, посвященный в мою тайну, который взял для меня билет. Я наскоро попрощался с ним, сел в вагон и с сердечным трепетом стал ждать