Тяжело отозвался на материальном положении евреев и закон 1876 года о воспрещении вне городов питейной торговли не из собственных домов. В Полтавской губернии значительное число евреев проживало в селах и деревнях, преимущественно вблизи городов и местечек. Они занимались торговлей, арендой «баштанов», то есть огородных участков земли, и обработкой их для дынь, арбузов, огурцов и других овощей; содержали, конечно, и питейные дома. В губерниях западных и юго-западных евреи селились на помещичьих землях, и шинки находились там же в пределах владений помещиков, так как, в силу принадлежащего помещикам пропинационного права, то есть исключительного права, на продажу питей, содержание шинков другими лицами не допускалось; помещики же сдавали пользование этим правом евреям. Но в малороссийских губерниях, где пропинационное право не существовало, евреи арендовали крестьянские усадьбы или усадьбы, принадлежащие казакам, то есть вольным крестьянам, не бывшим в крепостной зависимости, или дома, принадлежащие крестьянским обществам. Приобретать в собственность такие участки представлялось, даже и до закона о неотчуждаемости крестьянских наделов, крайне затруднительным, а в большинстве случаев прямо невозможным. С изданием закона 1876 года прекратилась поэтому для евреев возможность дальнейшего, с патентом на собственное имя, содержания питейных домов в селах и деревнях, за исключением тех редких случаев, когда, пользуясь отсутствием запрета для евреев приобретать в губерниях черты оседлости недвижимое имущество, содержатель шинка мог приобрести в собственность участок от помещика. Я помню волнение, которое вызвано было этим законом среди многих сельских евреев, в частности у некоторых моих родственников, живших вблизи города. Изобретали способы обхода этого закона, прибегали к совершению сделок по покупке домов «на снос» (пользуясь тем, что запретительный закон говорил о собственных домах, а не о праве собственности на участок земли с домом, в котором помещалось питейное заведение). Большинство же прибегало к «подыменной» питейной торговле, то есть к выборке патента на имя христианина, причем действительный владелец заведения формально поступал в сидельцы, то есть в наемные приказчики фиктивного собственника. Термин «подыменная торговля» в правительственной переписке того времени встречается очень часто. В ряде многих обвинений, которые в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов предъявлялись евреям в обоснование ограничительных против них мероприятий, подыменная торговля занимает видное место. Один из моих родственников, у которого я иногда, по близости к городу, проводил день-два, был таким номинальным сидельцем, обязанным всячески ладить с фиктивным владельцем шинка. Для меня, мальчика, зависимость моего родственника-«сидельца» от христианина — фиктивного «собственника» олицетворяла собою идею голуса, порабощения еврея неевреем. Фиктивный хозяин жил за счет сидельца, пользовался большим кредитом, выпивая в «собственном» заведении по своему усмотрению и в свое удовольствие. Такого «хозяина» я никогда не видел трезвым. Но должен сказать, что не слышал я и ни об одном случае, когда бы христианин — фиктивный собственник шинка злоупотреблял своим юридическим положением в том смысле, чтобы лишить сидельца права продолжать свое «сидение» и отнять у него заведение по всем правилам закона. Отношения сидельца к хозяину были совершенно гласны для окружающего населения, для клиентов данного шинка все было ясно и натурально, — фактическим хозяином они признавали еврея-сидельца. Отнятие у него шинка было бы в глазах населения явным грабежом, недопустимым «мирской совестью». Крестьяне относились к евреям-шинкарям, попутно и лавочникам и содержателям баштанов, с полным дружелюбием. Несмотря на довольно большое число деревенских евреев (ишувников), приезжавших часто в город, не сохранилось в памяти у меня ни одного случая, когда бы такой ишувник жаловался на отношение к нему со стороны крестьян и терпел бы от них какие-либо утеснения.
В Полтаве, как городе черты оседлости, ограничения для жительства во внутренних губерниях не ощущались еврейским населением. Полтава была сама местом иммиграции для евреев из Литвы и Волыни и не выделяла охотников на переселение во внутренние губернии. С точки зрения общего положения евреев мероприятия, карающиеся внутренних губерний, никого здесь не интересовали, по отсутствию интереса к правовому положению евреев вообще. Этим объясняется, что наступившие в 1879 году облегчения, выразившиеся в утвержденном всеподданнейшем докладе министра внутренних дел о разрешении повсеместного жительства евреям-фармацевтам и изучающим фармацию, фельдшерицам, акушеркам и т. д., в Полтаве никем, даже небольшою кучкою интеллигенции, представляемою гимназистами старших классов, вовсе не были замечены. Незамеченным прошло и то, что в 1879 году, вследствие циркуляра министерства от 11 июня о сообщении министерству сведений о евреях-мастерах, ремесленниках и обучающихся ремеслам, губернаторы внутренних губерний приступили к высылке «в места постоянной оседлости» тех евреев, которые не отвечали требованиям закона, разрешающего отдельным категориям жительство в этих губерниях; прошел незамеченным и циркуляр министра внутренних дел статс-секретаря Макова, от 3 апреля 1880 года, за № 30, коим приказано было всем губернаторам во всей России, не исключая Сибири, не прибегать, впредь до особых по сему предмету распоряжений, к высылке живущих в губерниях евреев, которые оказались бы не имеющими право на жительство, — тот знаменитый циркуляр, который имел громадное значение для евреев, не только проживавших уже в 1879 году во внутренних губерниях, но и для тех, которые там поселялись после этого года. Этому циркуляру мне придется еще уделить немало внимания впоследствии.
В эпоху Лорис-Меликова, наравне с чаяниями грядущих реформ и смутными ожиданиями конституции, ощущалась перемена атмосферы и в области еврейского вопроса. Мне потом сделалось известным со слов барона Г.О. Гинцбурга и из других источников, что в бытность министром внутренних дел Макова и при влиянии на него директора канцелярии Перфильева (сделавшегося потом управляющим канцелярии лорис-меликовской «диктатуры», то есть Верховной комиссии), серьезно возникал вопрос о даровании евреям равноправия и, во всяком случае, об отмене запретов для жительства во внутренних губерниях. Циркуляр 3 апреля, так называемый маковский, был как бы авансом; но верховодящие еврейские общественные деятели в столице этою возможностью не воспользовались, не сделали нужных шагов и не вошли в надлежащие соглашения, которые должны были привести к этому результату.
Еврейская молодежь не знала о существовании еврейского вопроса, не чувствовала себя выделенной из русской молодежи вообще. Даже в Полтаве, центре Малороссии, не было речи и у малороссов о другой, как это ныне называется, ориентации, кроме русской. Даже Шевченко и Котляревский не прельщали малороссов, и если «Кобзарь» Шевченки был любим, а «Энеида» Котляревского встречалась в руках у гимназистов, то только как «запретные» книги[167], иначе говоря, никакого тяготения к украинофильству не существовало и, во всяком случае, не замечалось. Национальный вопрос есть продукт позднейшего времени, когда его не было в Малороссии, не возникал он и для евреев. Еврейской литературы почти не было. На древнееврейском языке издавались журналы, была газета «Гамелиц», но чтение их было монополией ортодоксальной части еврейства, интеллигенция же и молодежь никакого представления о древнееврейской литературе не имела, не интересовалась ни ею, ни еврейской историей. И если, как я упоминал, кружок, в центре которого я стоял, носил характер чисто еврейский, то этот характер правильнее определить как еврейско-благотворительный или общественный. От идей чисто национального свойства он был далек. Голус мы слабо ощущали. Так было до 1 марта 1881 года, дня убийства Александра II.
ГЛАВА V
Этот день мне особенно памятен, так как он совпал с днем, когда умерла моя мать, проболевшая после родов больше месяца. Во время ее болезни я, не прерывая своих обычных занятий, жил вне мира, ночи напролет проводил у постели матери. Смерть ее была страшным ударом для меня, и я не знаю, как бы я вышел из душевного кризиса, через который проходил, если бы 2 марта, в день Пурима, в Полтаве не стало известно о кончине Александра II[168]. Жизнь всколыхнулась. Стояли перед неизвестным будущим… Я отчетливо помню, что известие об убийстве императора никого не поразило, — так привыкли к покушениям за конец семидесятых годов, что к новому покушению 1 марта, на этот раз, к несчастью, удавшемуся, отнеслись как к ожидавшемуся рано или поздно явлению. И если тем не менее все заволновались, то не из сожаления об ушедшем прошлом, а из-за неизвестности будущего. Уже тогда личность наследника, впоследствии Александра III, не возбуждала к себе особых симпатий в интеллигентных кругах. Среди молодежи не циркулировало никаких рассказов о личности Александра III, которые располагали бы к ней сердца. Я припоминаю приезд в Полтаву императора Александра II, в 1878 году, после турецкой войны. Он приехал в сопровождении наследника, провел в городе несколько часов для посещения Петровского кадетского корпуса. Само собою разумеется, весь город был на ногах, мы, гимназисты, были выстроены шпалерами, пели соответственные гимны и обязаны были соблюдать строгий шпалерный порядок. Но, когда мы увидели экипаж Александра II, в котором был и наследник, то о всяком порядке было