Редактор газеты вообще, еврейской газеты «Рассвет» в частности казался мне в моем гимназическом воображении великаном мысли, энергии, инициативы — кипучим источником, откуда исходят струи едва сдерживаемого, разливающегося по всей земле негодования против еврейского бесправия. Редактор «Рассвета», присяжный поверенный Я.Г. Розенфельд, переселившийся в Петербург из Минска, этими, казавшимися мне необходимыми свойствами редактора — ни величием ума, ни кипучестью энергии — не обладал. Правда, это был глубоко симпатичный, приятный и образованный человек, с прекрасной душой, всецело преданный еврейскому народу. Я не помню его статей, и у меня не осталось в памяти никаких впечатлений относительно его публицистических дарований. Едва ли он был и умелым организатором. Редакцию составлял кружок молодых тогда, талантливых людей; фактическое управление делом находилось в руках знатока еврейства, человека исключительно даровитого и всем своим сердцем еврея, студента Института инженеров путей сообщения С.А. Танненбаума. Впоследствии он стал редактором технического официального органа Министерства путей сообщения[180], в которое он был принят на службу в ту эпоху, когда самый доступ в Институт инженеров был сначала крайне затруднен, а вскоре и совершенно закрыт, когда евреев уже совсем не принимали на службу по Министерству путей сообщения и по железным дорогам, не только правительственным, но и частным: даже по таким, в правлениях коих председательствовали евреи. Этот остракизм, кстати, был своеобразным ответом правительства Александра III на то, что железнодорожное строительство в России было столько обязано своим развитием инициативе евреев — Полякова, Кроненберга и Варшавского.
«Рассвет» выпускался при неустанном участии Танненбаума; большая часть передовых статей без подписи принадлежала его перу. Он обладал недюжинными публицистическими дарованиями, и если бы он не сменил профессию журналиста на служебную карьеру в качестве инженера, несомненно занял бы как публицист выдающееся положение в печати. Во все дела редакции в то время, когда я ближе познакомился с ее составом и с ее внутренней организацией, усиленно вмешивалась жена редактора, Л.M. Розенфельд, женщина с большой энергией, подавлявшею невеликую энергию ее мужа, самого редактора, женщина очень неглупая, но несколько своенравная. Это вмешательство, которое устранить Розенфельд не умел, действовало неблагоприятно на дела «Рассвета» и приводило к столкновениям, имевшим вредное влияние на судьбу газеты. Одно такое столкновение привело к уходу из состава сотрудников старика Г.И. Богрова, автора знаменитых, имевших заслуженный большой успех «Записок еврея»[181] и других произведений, сделавших его чрезвычайно популярным у еврейских читателей. В это время в «Рассвете» печатался его роман «Накипь века»[182]. Я, по молодости лет и по неумению отказать в просьбе г-же Розенфельд, принял по ее поручению участие в попытке уладить недоразумение между нею и Богровым.
С этой целью я и другой молодой человек посетили Богрова в его квартире (в том же доме, где помещалась редакция «Рассвета»). Способ «улажения», предуказанный нашей доверительницей, был совершенно нелеп и мог привести только к обострению конфликта. Я ожидал увидеть импозантного, даже обаятельного знаменитого писателя, но был разочарован. Мы застали его в кабинете, мало похожем на лабораторию великого писателя. Он был крайне раздражен против г-жи Розенфельд и редакции вообще, и выражено было это раздражение в форме, обнаруживавшей человеческую слабость, а отнюдь не величие. Сообщение, которое мы сделали, было по существу комичное, и положение мое и моего товарища, студентов-первокурсников, было основательно смешным; если бы он отнесся к нему с иронией, вместо того чтобы намекнуть на возможность вмешательства всесильного тогда главы полиции Грессера, то это было бы правильнее. И по внешнему виду, и по речи своей старик Богров больше напоминал бухгалтера банка, в котором он служил, чем писателя.
Впечатление мое было, однако, мимолетным, и больше я его не видел. Но отношение к нему в редакции «Рассвета» было равнодушное; его ценили как популярного автора, но чисто еврейские общественные стремления членов редакции, очевидно, были ему чужды. Тогда уже говорили, что он крещен; не знаю, насколько верны были эти слухи в отношении к дате формального оставления им еврейства. Как известно, хоронили его в 1885 году не как еврея.
В редакции «Рассвета» встречал я, хотя и редко, Семена Афанасьевича Венгерова, известного писателя, одного из самых плодовитых историков и критиков русской литературы, родственника г-жи Розенфельд. Он производил впечатление малообщительного молодого ученого и в редакционном кружке участия не принимал. Активным работником по газете был тогда еще совсем молодой Н.М. Виленкин, поэт и писатель, ставший известным под именем Минского. Фельетоны Норд-Веста (псевдоним, под которым он писал в «Рассвете») пользовались большим успехом. Невзрачный, невысокого роста брюнет, с неправильными чертами несколько сурового, как бы разочарованного лица, но с глубокими умными глазами, — от него веяло талантом; достаточно было прислушаться короткое время к его беседе, чтобы сразу разгадать, что имеешь дело с недюжинным человеком, с оригинальным мировоззрением. И в нем не замечалось специально еврейского настроения — он был писатель-еврей, но не еврейский писатель. Он будил в своих произведениях, помещавшихся в «Рассвете», чувства, обычные для всей интеллигенции того времени, но никаких чисто еврейских чувств не возбуждал: таким поэтом-писателем мог бы быть и нееврей, знакомый с еврейской жизнью. Как и С.А Венгеров, Минский скоро и формально отошел от еврейства, приняв христианство.
Душою сравнительно небольшого кружка «Рассвета» был блестящий, необыкновенно изящный молодой адвокат Марк Самойлович Варшавский, племянник известного железнодорожного короля AM. Варшавского.
М.С. Варшавский обладал прекрасным образованием, был одарен значительным писательским талантом. Необычайно остроумный и живой по темпераменту, Варшавский был кумиром еврейского общества тогдашнего Петербурга и таковым стал, еще будучи гимназистом здесь же, в столице. Действительно, трудно себе представить человека более привлекательного. К свойствам ума прибавлялись его несравненные душевные качества, его чуткость ко всему хорошему, отзывчивость на все доброе. Для всех и каждого у него находилось ласковое слово; не было нужды, которую не старался бы облегчить Варшавский, если он с нею случайно сталкивался. Я с ним потом сравнительно часто встречался в доме его тетки, Л.М. Фейнберг, сестры А.М. Варшавского, — женщины, олицетворявшей собою понятие доброты и чисто еврейскую традиционную благотворительность, М.С. Варшавский впоследствии женился на дочери этой удивительной женщины.
Марк Варшавский был как бы покровителем еврейской учащейся молодежи. Благодаря его заботам многие получали возможность продолжать учение в высших учебных заведениях; двери его были всегда открыты для ищущих помощи студентов. Не было еврейского дома в Петербурге, где бы Варшавский не был желанным и с нетерпением жданным гостем. Он был для евреев столицы повелителем мод, образцом изящных манер. Его внешнее изящество не было, однако, фатовством. Будучи по натуре эстетом, он эстетику соблюдал во всех мелочах своего обихода. Его сравнительно большая библиотека состояла из книг в изящных переплетах, его кабинет наполнен был изящными вещами. Он напоминал мне Онегина в описании Пушкина. При всем этом он был настоящим евреем и отличался этим от всех других в том кругу, в котором вращался. Не получив специального еврейского образования, он от своей матери, одной из редких образованных евреек того времени, воспринял познание еврейского духа, любовь к своему народу, уважение к его традициям; у него не было и тени той как бы ренегатской нетерпимости, иногда даже враждебности ко всему еврейскому, которую проявляли многие, если не большинство, среди вышедшей из темных закоулков гетто интеллигенции, чем обличали отсутствие в самих себе истинной духовной культурности. Казалось, что они мстят среде, из которой они вышли, за то, что не видели там радостных дней. Варшавский с юных лет был окружен не только материальным, но и умственным и душевным комфортом. В своей семье, и в частности, у своего дяди Абрама Моисеевича Варшавского, он с детства видел глубокую любовь к еврейству и постоянную заботу о евреях.
Приезжавшие в столицу евреи-таланты находили в Варшавском поощрение и поддержку. В 1882 году случайно попала ему в руки рукопись, присланная в редакцию «Рассвета», — стихотворение писца в одной из еврейских земледельческих колоний Херсонской губернии С.Г. Фруга. Он сразу увидел, что автор обладает выдающимся поэтическим талантом. Варшавский написал ему письмо, осведомляясь о положении его, и, узнав, что это лишенный средств молодой самоучка, он дал ему возможность приехать в столицу, окружил его заботами, хлопотал об устройстве его материального положения, дал ему возможность пополнить, под своим непосредственным наблюдением, недочеты образования. Пока жив был Варшавский, Фруг числился по паспорту, для права жительства в Петербурге, его лакеем. После смерти М.С Варшавского С.Г. Фруг посвятил его памяти, как другу, трогательное по глубокому чувству высокохудожественное стихотворение.
Не могу не упомянуть еще одного характерного для Варшавского факта. Когда гонения против евреев усилились в столице, петербургский градоначальник Грессер (бывший ранее исправником в Волынской губернии), послушный исполнитель предуказаний свыше не допускать «наводнения» столицы евреями, среди других враждебных мер придумал снабжать еврейские паспорта и разрешительные на проживание в столице надписи на паспортах особой отметкою об иудейском вероисповедании, начертанной обязательно красными чернилами, — как бы возобновив, таким образом, средневек