бирала обширные материалы по всем вопросам еврейской жизни — бытовой, религиозной и экономической — и вырабатывала разные предположения, власти в лице министров, градоначальников и губернаторов усиленно измышляли меры к ограничению еврейских прав и ко всякого рода стеснениям, «впредь до пересмотра действующих об евреях постановлений». С эпохи погромов восьмидесятых годов не было момента, когда еврейские интересы, и притом не отдельных лиц, а целых групп и даже всего еврейского населения в России, не нуждались бы в надлежащем представительстве. И вот обращаясь мыслями к кажущемуся теперь далеким прошлому, я не могу не отметить странного и, к сожалению, чреватого печальными последствиями явления. Как раз в столице, где сосредоточены были лучшие еврейские интеллигентские силы, где, как видно из мною уже указанного, имелись и теплые еврейские сердца, и целые кружки видных талантливых людей, принимавших близко к сердцу нужды еврейского народа, — и даже когда в этих кружках уже стало пробуждаться еврейское национальное сознание, — в представительстве еврейских интересов столичные интеллигенты-евреи не принимали почти никакого участия. Когда нужно было бороться против того или другого законодательного предположения, угрожавшего судьбе обездоленной еврейской массы, эту борьбу вели барон Гинцбург и привлекаемые им финансовые деятели евреи. Даже в совершенно неудачных депутатских собраниях, о которых я говорил, столичные евреи-интеллигенты, кроме Бакста и Гальперина, не принимали участия. Экспертами в комиссию Палена приглашены были от Петербурга барон Гинцбург и Варшавский — и только один Бакст из представителей еврейской интеллигенции. Молодые и старые писатели, группировавшиеся вокруг редакций «Русского еврея» и «Рассвета», стояли в стороне от активной практической работы в этой борьбе, которую я не могу иначе назвать, как титанической, с одной стороны, и сизифовой — с другой.
Это, как я сказал, странное явление имело то печальное последствие, что работа в пользу евреев проходила в течение последующих десятков лет без участия широких кругов еврейской интеллигенции; и когда национальное самосознание, пробудившееся в начале восьмидесятых годов, развилось, захватило и еврейскую молодежь и стали образовываться еврейские партии с ярко выраженными национальными программами, — то вся работа, посвященная в прошлом этой борьбе за право, была или неизвестна широким кругам, или же, поскольку была хоть понаслышке известна, вызывала к себе вместо благодарного признания со стороны нового поколения нарекания и характеризовалась презрительным именем штадлонус[189].
В чем же действительно причина этого явления, и кто в нем был виноват?
К сожалению, не составлена еще история усилий, положенных отдельными лицами и иногда, хотя и редко, представителями общин, для улучшения правового положения евреев в XIX столетии, начиная с Александра I. Общая еврейская история не дает почти никакого в этом отношении материала. Последний до сих пор составляет удел архивов. Некоторые данные содержатся в книге, составленной по поручению комиссии Палена членом ее кн. Голицыным, с ярко выраженной антисемитской тенденцией. Книга эта — «История законодательства о евреях» — не была пущена в продажу; печаталась она в правительственной типографии как материал для комиссии, и только случайно некоторые экземпляры попали в частные руки[190]. Материалы, собранные князем Голицыным, представляются весьма ценными и показывают, что еще во времена Александра I еврейские общины, собиравшиеся в «Ваад», посылали депутатов в Петербург для представления ходатайств еврейского населения и для хлопот об улучшении его положения. Со стороны правительства вызваны были еврейские депутаты для разъяснения некоторых вопросов при составлении «Положения о евреях» 1804 года, поводом к которому явился пресловутый доклад Державина: в докладе этом евреи изображались виновниками бедственного положения крестьян, стонавших тогда под игом крепостного права[191]. Во время Отечественной войны евреи-депутаты сопровождали главную квартиру Александра I в походе против Наполеона I. Один из депутатов, Шкловер, умер потом в Петербурге; могила его на старом Волховом еврейском кладбище, к сожалению, заброшена, и точное определение места ее (интересовавшее меня, как члена правления петербургской общины) оказалось невозможным. Несомненно, что и впоследствии представители общин или отдельные лица от времени до времени предстательствовали пред властями в интересах евреев. Надлежащие архивные изыскания, вероятно, дали бы богатый материал для истории инициативы и общинных представителей, и отдельных частных лиц в отстаивании еврейских прав, интересов и нужд. Не имеется, к сожалению, и истории раввинских комиссий, которые, со времени учреждения их при Николае I, собирались хотя и редко, но все же несколько раз в столице. Между тем, судя по материалам, имевшимся в моих руках и относящимся до раввинской комиссии 1857 года, эти комиссии помимо разрешения текущих вопросов, представлявшихся на их рассмотрение свыше, возбуждали и ходатайства общего характера. Но уже те отдельные данные, которыми мы можем располагать, показывают, что инициатива таких ходатайств всегда исходила от отдельных богатых евреев, которые по своему деловому положению в состоянии были завязывать сношения и с власть имущим кругом, и с отдельными влиятельными лицами из этого круга, ведшими имущественные дела с евреями. Установилась, таким образом, традиция, что при подходящей возможности тот или другой богатый еврей пытался использовать свое влияние на отдельных причастных к власти лиц. Положение, конечно, ненормальное, но неизбежное при отсутствии организационного еврейского представительства и при ограниченной духовно-религиозными вопросами сфере деятельности общин. Все же, как ни малочисленна была тогда в России еврейская интеллигенция, попадались и в этом слое отдельные лица, которые, будь у них интерес к еврейскому горю, могли бы соперничать с этими отдельными богатыми евреями или хоть содействовать им в деле улучшения правового положения своей народности, ее экономического и духовного быта. Но таких попыток почти не было сделано. Участие еврейской интеллигенции в этой области выразилось единственно в деятельности Лилиенталя, Мандельштама и нескольких других лиц в деле общего образования евреев и в создании еврейских учебных заведений при министре народного просвещения графе Уварове. Но инициатива этих лиц привела к результатам мало ощутительным и поставила их в непримиримое противоречие с стремлениями еврейской народной массы, усматривавшей в их работе ассимиляторско-реформаторские цели. Даже отдельные выдающиеся случаи, как, например, дела о ритуальных убийствах — Велижское в 1827–1830 годах, Саратовское в пятидесятых годах[192], — не в состоянии оказались разбудить энергию этих единиц, немногих, но все же имевшихся налицо уже и в те времена.
В эпоху, к которой относится эта часть моих воспоминаний, представительство еврейских интересов имело уже свою традицию, и в ней для интеллигентных работников места не уделялось. Отдельные лица, влиятельные по своему коммерческому и финансовому положению, держали это представительство в своих руках; у них создались уже выработанные навыки и приемы; инициативы для привлечения интеллигентных сил к общественно-политической работе они не проявляли. Сама же интеллигенция не была организованна и даже не сознавала себя как отдельную группу; она была еще далека от народной массы, которая ее не знала, но зато знала тех отдельных богатых евреев на местах и в особенности в столице, которым судьба народа была близка.
Не было никакой не только организации, но и навыка к оказанию того, что впоследствии называлось юридической помощью еврейскому населению. Между тем эта потребность была и настоятельна и постоянна… Сложная сеть законодательных постановлений о евреях, затрагивавшая все стороны еврейской жизни, уже в начале восьмидесятых годов требовала юридической разработки не только в смысле теоретическом (эту задачу выполнил И.Г. Оршанский, выполнял отчасти уже тогда и М.Г. Маргулис), но и в практическом, для каждого отдельного случая. Распоряжения местных властей относительно конкретных случаев в отношении евреев весьма часто являлись продуктом произвола, выходящего за пределы закона. Необходимо было обращаться к высшей власти для отмены таких распоряжений; но такое обращение требовало профессиональной или, по крайней мере, интеллигентной работы, а она не производилась. Когда я впоследствии стал заниматься непрерывным отстаиванием интересов евреев путем обращения к высшим инстанциям, главным образом к Сенату по первому департаменту, я был удивлен малым количеством дел, доходивших до Сената по жалобам отдельных евреев. Не было специалистов по знанию законодательства о евреях, не было, по-видимому, и охотников помочь населению в насущной его потребности, хотя это население ежечасно наталкивалось на толкования и распоряжения властей, несогласные с законом. В то время имелся в столице всего один адвокат, который практически отстаивал эти интересы отдельных лиц в качестве их поверенного. Это был лучший знаток законодательства о евреях и вместе с тем лучший знаток административной практики — присяжный поверенный М.И. Мыш. Но к нему обращались только евреи более состоятельные, да и притом он был один. Он, правда, никогда не отказывал в помощи и неимущим. Но масса не была осведомлена о его готовности и фактически не имела к нему доступа. Последствием этого было то, что и в частных интересах евреи обращались не к представителям либеральной профессии, а к тем же богатым евреям с просьбами употребить свое влияние для разрешения того или другого дела.
Любопытно, что погромы 1881 и 1882 годов не вызвали с еврейской стороны, даже в сравнительно крупных центрах, попыток расследовать обстоятельства, сопровождавшие возникновение погромов, и выяснить виновников их. Известно, что участников погромов судили мировые судьи по обвинению полицией в «нарушении общественной тишины и спокойствия», караемом краткосрочным арестом. Нигде и никем не представлялось гражданских исков о возмещении убытков, а между тем достаточно было заявления о возмещении в размере свыше 300 рублей, чтобы дело обращено было в окружной суд