– нежелательным и ненадежным. Русским, с точки зрения военных статистиков, были присущи такие качества, как патриотизм и лояльность, в то время как евреи характеризовались как непатриотичные, алчные и эгоистичные, поляки и мусульмане – как чуждые и ненадежные. Российские военные статистики были в курсе новейших расовых теорий. Так, автор учебника военной географии В. Р. Канненберг ссылался на Эрнеста Ренана, указывая на склонность евреев к сепаратизму.
На рубеже веков, и в особенности после революции 1905–1907 годов, этническая принадлежность становилась, с точки зрения российской военной науки, важнейшей категорией, определявшей «качество» и «надежность» населения. Полдюжины наиболее распространенных учебников военной статистики и военной географии, которые использовались в кадетских корпусах и военных училищах, содержали «классификацию» населения, рассуждения о его надежных и ненадежных «элементах». Американский историк Питер Холквист пишет:
Военная статистика, несомненно, вобрала существовавшие антипольские, антимусульманские и антиеврейские предубеждения. Однако затем они перешли в новое качество. Меры по депортации евреев – подданных Российской империи в период Первой мировой войны были не просто воплощением в жизнь старомодного антииудаизма. Напротив, они отражали переход от традиционных религиозных стереотипов – антииудаизма – к новой форме гражданского (civic) антисемитизма, который не выводился непосредственно из религии… Совет Министров и Генеральный Штаб в 1915 году постоянно расходились во мнениях относительно депортаций евреев. Это было столкновение старомодного антииудаизма традиционных бюрократов, стремившихся оставить евреев в пределах черты оседлости, и нового антисемитизма «прогрессивных» военных, определявших целые сегменты населения как ненадежные в политическом и военном отношении. Этот антисемитизм, а не якобы врожденный крестьянский антииудаизм (проявившийся в погромах) обусловил насилие против евреев в период последующих революционных конвульсий.
Картина была на самом деле несколько сложнее. Забегая вперед, скажем, что царские министры возражали против депортации еврейского населения в период Первой мировой войны и противостояли Ставке вовсе не по религиозным, а по гораздо более прагматическим соображениям. Ведь легче было выселить, чем как-то обустроить евреев в местах нового проживания, а эта забота ложилась именно на гражданские власти. Депортации стоили для них недешево в прямом смысле этого слова. Против фактической отмены Черты оседлости, решение о которой было принято на заседаниях Совета министров в начале августа 1915 года, выступил только министр путей сообщения С. В. Рухлов, что вполне объяснимо: именно по железным дорогам предстояло перевозить беженцев и выселенцев из прифронтовой полосы. А они и так работали на износ.
Насилие по отношению к евреям весьма негативно сказывались на имидже России за границей и затрудняли получение кредитов, особенно в США. Не случайно среди министров, выступавших против безумной политики военных, были министры финансов и иностранных дел. Антисемитизм офицеров был, конечно, воспитан не только в учебных аудиториях. Но в целом высказанные Холквистом соображения дополняют картину и до некоторой степени объясняют последующую практику военных в период Первой мировой и Гражданской войн.
Евреи не рвались в армию и использовали всевозможные способы избежать воинской повинности. Нежелание идти в армию или посылать туда своих детей было одним из важнейших мотивов эмиграции.
По уверениям генерала А. И. Деникина, одного из самых прогрессивных российских военачальников и будущего вождя Белого движения, «национального вопроса» в казарме не существовало. В 1910–1914 годах полковник Антон Деникин командовал Архангелогородским полком и знал о «еврейском вопросе» в тогдашней армии не понаслышке:
Если солдаты – представители нерусских народностей – испытывали большую тягость службы, то, главным образом, из-за незнания русского языка. Действительно, не говорившие по-русски латыши, татары, грузины, евреи составляли страшную обузу для роты и ротного командира, и это обстоятельство вызывало обостренное отношение к ним. Большинство такого элемента были евреи. В моем полку и других, которые я знал, к солдатам-евреям относились вполне терпимо. Но нельзя отрицать, что в некоторых частях была тенденция к угнетению евреев, но отнюдь не вытекавшая из военной системы, а привносимая в казарму извне, из народного быта, и только усугубляемая на почве служебной исполнительности. Главная масса евреев – горожане, жившие в большинстве бедно, – и потому давала новобранцев хилых, менее развитых физически, чем крестьянская молодежь, и это уже сразу ставило их в некоторое второразрядное положение в казарменном общежитии. Ограничение начального образования евреев «хедером», незнание часто русского языка и общая темнота еще более осложняло их положение. Все это создавало – с одной стороны, крайнюю трудность в обучении этого элемента военному строю, с другой – усугубляло для него в значительной мере тяжесть службы. Надо добавить, что некоторые распространенные черты еврейского характера, как истеричность и любовь к спекуляциям, тоже играли известную роль.
Однако, судя по всему, нарисованная Деникиным картина в реальности была гораздо страшнее. Вряд ли только «малой культурностью» еврейской массы можно объяснить описываемое им «дикое явление» – самокалечение призывников, не желавших ни под каким видом идти в армию. По словам Деникина, существовал «целый „институт“ подпольных „докторов“, отрезавших своим „пациентам“ пальцы ног, прокалывавших барабанную перепонку, вырывавших все зубы, вызывавших острое воспаление века и т. п.».
Сведения о способах членовредительства, описанных Деникиным, большого доверия не вызывают, но в наличии самого «института» сомневаться не приходится. Сохранились свидетельства с «еврейской стороны», рассказывающие о деталях этой подпольной «индустрии». Приведем красочный рассказ Лейбы Абрамовича Ягудина (1874–1964), жившего в середине 1890-х годов в Великих Луках Псковской губернии. В 1895 году Лейбе исполнялся двадцать один год, то есть по тогдашним законам он достигал призывного возраста. Так как царская администрация не слишком верила документам о возрасте евреев, в мае Лейбу вызвали в Великолуцкое уездное по воинской повинности присутствие. Врачи произвели «определение возраста Игудину по наружному виду и признали, что он родился в 1874 году до первого октября».
За несколько месяцев до призыва Ягудин решил «мориться», с тем чтобы предстать перед медицинской комиссией в таком состоянии, чтобы его непригодность к военной службе не вызвала у врачей сомнений. В Великих Луках, где все были на виду, «мориться» было опасно из-за возможных доносов. Лейба уехал в Псков, где нашел нужного «специалиста». Он вспоминал:
…нас собралось несколько молодых людей в маленькой комнатушке. Несколько месяцев, не выходя из нее, мы непрерывно курили, почти не спали, пили крепчайший кофе, дни и ночи напролет дулись в карты. Сидели на стульях без одной ножки. Стоило кому-то чуть задремать, как он грохался на пол и просыпался. В общем, на комиссию я пришел в глубоком истощении, сердце непрерывно колотилось, легкие хрипели, я был едва жив, так что меня признали негодным.
Настроение некоторой и, по-видимому, немалой части евреев-военнослужащих отразилось в письме Давида Школьника своим родственникам или близким знакомым в США. Школьник, уроженец Мелитополя Таврической губернии (во всяком случае, там жил его отец), был призван в 1911 году на военную службу. Судя по стилю письма, человек он был образованный. Письмо Школьника, датированное 2 декабря 1912 года, было перлюстрировано. Он писал, что терпеливо несет тяготы военной службы и, может быть, нес бы их до конца, но события последнего времени, а именно угроза войны с Австро-Венгрией, заставили его «усиленно подумать о разрыве с нашей родиной-мачехой». Школьник писал:
Скрепя сердце я был готов принести моей несчастной родине самую тяжелую из повинностей – воинскую. Но принести ей в жертву мою жизнь и благополучие моей семьи – это по меньшей мере безрассудно. Проливать кровь за то, чтобы твоему народу отравляли жизнь и каждый миг существования, – на это нет у меня ни сил, ни желания.
Проблемой для него было лишь куда ехать, ибо часть семьи оказалась к тому времени в Аргентине, часть – в США, часть оставалась в России. Любопытно в то же время, что разрыв с родиной-мачехой был непрост для автора письма и лишь перспектива «ада физических и нравственных страданий» в случае войны побуждала его к этому шагу. «Легко сказать, – писал он людям, уже сделавшим выбор и перебравшимся за океан, – порвать навсегда со всем тем, что вошло уже в плоть и кровь на протяжении веков и поколений. Я не сомневаюсь, что у большинства иммигрантов эта рана никогда не заживает». Судя по тому, что письмо было перехвачено, вряд ли его автору удалось осуществить свое намерение.
Многие евреи не стали дожидаться начала войны и эмигрировали из России. В 1914 году статистика зафиксировала всплеск еврейской иммиграции из России в США – 102 600 человек. А ведь попасть за океан новые иммигранты могли только до августа.
Двадцать лет спустя после того, как Лейба Ягудин претерпел муки «морилки» в Пскове, чтобы избежать призыва, на другом конце Российской империи, в Одессе, отношение евреев призывного возраста к перспективе службы в армии оставалось примерно таким же. Яков Бромберг (послереволюционный эмигрант, евразиец) утверждал, что в 1916 году он был единственным среди своих товарищей-евреев, кто
не окопался ни в каких «учреждениях» и, получив в 1916 году вожделенный аттестат зрелости, не стал, по примеру единоверцев, поступать на «спасающий» медицинский факультет, к которому не чувствовал призвания. Не стал также вырывать себе зубы, наводить бельмо на правый глаз, изводить кислотами сердце или «делать» себе грыжу, как делали поголовно все мои товарищи.