ов. Более подробное обсуждение деятельности Трумпельдора в России – создание организации Гехалуц (пионер, первопроходец) для подготовки молодых людей к переселению в Палестину и практическая деятельность по переправке переселенцев в Константинополь, а затем в Эрец-Исраэль – увело бы нас совсем далеко от темы. Трумпельдор покинул Россию в августе 1919 года, после двухмесячного пребывания в Константинополе в октябре 1919 года вернулся в Палестину и немедленно занялся организацией самообороны в связи с участившимися нападениями арабов на еврейских поселенцев.
Сослуживец еще по русской армии и давний друг Трумпельдора (что не мешало ему весьма критически отнестись к его галлиполийской затее, стоившей многих жизней) Давид Белоцерковский оставил более образный «портрет» героя, нежели Жаботинский:
Он представлял собою некое таинственное, мистическое, опоэтизированное существо, сросшееся со своим конем и мчащееся в неизвестную даль, не задумываясь ни на секунду над тем, что там впереди: неминуемая смерть или победные лавры.
1 марта 1920 года Иосиф Трумпельдор был смертельно ранен при обороне еврейского поселения Тель-Хай в Верхней Галилее от банды бедуинов, по численности и вооружению существенно превосходившей поселенцев. Он был ранен выстрелом в живот в самом начале боя, продолжавшегося несколько часов. Лишь в конце дня его и оставшихся в живых жителей удалось эвакуировать. Были убиты семеро (две женщины и пятеро мужчин) поселенцев из 17. Последними словами Трумпельдора, по свидетельству сопровождавшего его врача, были: «Ничего, за Израиль стоит умереть».
Трудно составить достоверное представление о боевых качествах военнослужащих-евреев в период Первой мировой войны. В основном приходится опираться на мнения, которые нередко зависели от субъективного отношения того или иного военачальника или мемуариста к Моисееву племени. Да и широкие обобщения здесь вряд ли уместны. Длинные списки евреев, награжденных орденами и медалями, публиковавшиеся на страницах еврейской печати, столь же мало проясняют вопрос, как и огульные обвинения солдат-евреев в трусости или дезертирстве.
Генерал Деникин писал, что «солдаты-евреи, сметливые и добросовестные, создали себе всюду нормальное положение и в мирное время. А в военное – все перегородки стирались сами собой и индивидуальная храбрость и сообразительность получали одинаковое признание».
Более взвешенная, на наш взгляд, оценка «еврейского вопроса» в армии, в том числе в период боевых действий, дана в мемуарах прославившегося в годы Первой мировой войны генерала Алексея Брусилова. Брусилов утверждал, что его слова о евреях «безусловно нелицеприятны», ибо у него не было «пристрастия к этому племени ни в хорошую, ни в дурную сторону», а во время войны он их, «как воинов, всесторонне изучил». Брусилов писал:
Несомненно, что большая часть евреев были солдаты посредственные, а многие и плохие; часть их охотно сдавалась в плен, и, по свидетельству убежавших из плена русских солдат, они чувствовали себя там хорошо. Но были и другие примеры, правда немногочисленные, в которых евреи выказывали высокие чувства доблести и любви к родине.
В подтверждение своих слов Брусилов привел два примера. В одном случае речь шла о разведчике-еврее, прославившемся своей «отвагой и смышленостью» и считавшемся лучшим в дивизии. Он находился в строю с начала войны, был трижды ранен, награжден четырьмя Георгиевскими медалями и тремя Георгиевскими крестами. За очередной подвиг ему полагался Георгиевский крест 1-й степени. Но тут-то и возникла проблема. Полный георгиевский кавалер подлежал производству в подпрапорщики, однако на евреев эта норма не распространялась. Более того, герой-разведчик не был произведен даже в унтер-офицеры. Командир корпуса доложил о сложившейся коллизии Брусилову. Тот взял ответственность на себя, обнял и расцеловал разведчика перед строем и «тут же, хотя и незаконно, произвел его прямо в подпрапорщики и навесил ему Георгиевский крест 1-й степени».
Вероятно, речь шла о подпрапорщике пехотного полка Меере Зайвеловиче Бондаре, награжденном Георгиевскими крестами всех четырех степеней; о его подвигах сообщала «Еврейская неделя» в январе 1917 года.
Другой случай был связан с прапорщиком православного вероисповедания, отличившимся в боях и получившим несколько наград. За отличие в одном из боев он был представлен к ордену Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. «Тут-то при особенно тщательном разборе его документов, выяснилось, что он – крещеный еврей, который по закону не имел права поступать в школу прапорщиков и тем более не имел права быть произведенным в офицеры». По закону прапорщик подлежал не награждению, а разжалованию, о чем и ходатайствовал перед Брусиловым командир корпуса. Однако Брусилов «совершенно не согласился с такой точкой зрения» и дал ход представлению к награде, присовокупив, что в случае разоблачения возьмет всю вину на себя. Брусилов резонно заключал:
Из этих двух примеров видно, что евреям, в сущности, не из-за чего было распинаться за родину, которая для них была мачехой. А потому на них, как на солдат, я не был в претензии за то, что большинство из них в наших рядах были плохими воинами. Мне всегда казалось, что в боевом отношении требуется строгая справедливость, а тут они играли роль париев. Интересно было бы знать, как вели себя евреи в германской и в особенности в австро-венгерской армиях, где они пользовались полными правами граждан.
Характерно, что оценка России как «мачехи» для евреев совпала у генерала Брусилова и потенциального дезертира Давида Школьника. Впрочем, мысль эта была столь же верна, сколь и очевидна.
Несомненно, многие евреи думали таким же образом, как генерал Брусилов.
По поводу замечания Брусилова о том, что еврейские солдаты охотно сдавались в плен и чувствовали там себя хорошо. Общее число пленных в русской армии составило, по разным оценкам, от 2,5 до 3 миллионов человек. Евреи в этой массе составляли незначительное меньшинство. Содержание российских пленных в годы Первой мировой войны не имело ничего общего с тем, что творилось нацистами в годы Второй мировой, и подавляющее их большинство благополучно вернулись домой. Многие были заняты на сельхозработах и занимались привычным крестьянским трудом. Офицеры и вовсе содержались в приличных условиях. Были, конечно, недовольные: к примеру, поручик Михаил Тухачевский организовывал протесты в офицерском лагере по случаю однообразия меню в столовой. И в конце концов, после ряда неудач, из лагеря бежал. Совершил побег из австрийского плена и генерал Лавр Корнилов.
В самом начале войны русская писательница, крещеная еврейка (перешла в католичество по матримониальным соображениям, но никогда его на самом деле не практиковала) Рашель Хин-Гольдовская записала в дневнике:
Сейчас, на что, кажется, «исторический момент», а евреям, спасшимся из Германии, разрешено только на неделю пребывать вне «черты оседлости». Иди умирать за святую Русь, за царя-батюшку, за торжество славянской идеи – это твой долг, а гетто, процентная норма в течение всего жизненного пути, «жеребьевка» детей и юношей перед наглухо закрытыми дверьми школ – это твое право… Я не юдофилка и не юдофобка, я понимаю, что теперь об этом не время «рассуждать», ни об этом, да и вообще ни о чем, но я не могу запретить своей голове об этом думать…
Еще через несколько дней – запись, полная разочарований в связи со сведениями об отказе властей сделать какие-либо послабления евреям по случаю войны.
Завтра в Московском университете назначена «жеребьевка» – для жаждущих высшего образования евреев. «Жаждущих» – 800, а вакансий – 80. Т. к. я не Миша (сын Хин-Гольдовской от первого брака Михаил Фельдштейн. – О. Б.) – и не считаю, что Русь – «святая», то все это неприличие, против которого общество протестует лишь чуть-чуть, значительно охлаждает мой национализм.
Между тем приступ патриотизма, охвативший русское общество (по крайней мере образованное) вскоре после начала войны, затронул и некоторых евреев. Депутат Государственной думы Нафтали Фридман 26 июля 1914 года, в день специального заседания Думы, заявил от имени еврейского населения:
В исключительно тяжелых правовых условиях жили и живем мы, евреи, и тем не менее, мы всегда чувствовали себя гражданами России и всегда были верными сынами своего отечества… Никакие силы не отторгнут евреев от их родины – России, от земли, с которой они связаны вековыми узами. В защиту своей родины многие евреи выступают не только по долгу совести, но и по чувству глубокой к ней привязанности.
Осип Мандельштам в декабре 1914 года в патриотическом раже и вовсе сравнил Россию с «белым раем»:
В белом раю лежит богатырь:
Пахарь войны, пожилой мужик.
В серых глазах мировая ширь:
Великорусский державный лик,
Только святые умеют так
В благоуханном гробу лежать:
Выпростав руки, блаженства в знак,
Славу свою и покой вкушать.
Разве Россия не белый рай
И не веселые наши сны?
Радуйся, ратник, не умирай:
Внуки и правнуки спасены!
Многие считали, что в стране, сражающейся против германского империализма в союзе с демократическими странами, национальные ограничения будут отменены. Однако иллюзии быстро рассеялись. Историк Соломон Лурье по случаю наступления русской армии в Галиции, сопровождавшегося насилием по отношению к еврейскому населению, сочинил иронический гимн в честь императора Николая II:
О смелый витязь, ты разбил
Оковы рабства на Карпатах,
Как правый вождь, в убогих хатах
Евреев резал и душил.