Этот спич вызвал глубокое разочарование Штейнберга, видимо, готовившегося к философскому диспуту. Как оказалось, «дело не в ритуале, все дело в политике». Позднее в одной из статей по поводу дела Бейлиса Розанов «открыто признавался, что выступил в пользу обвинения Бейлиса из политических соображений, чтобы попытаться предотвратить еврейское засилье – „еврейское иго“». Русские освободились от татарского ига, а теперь наступает еврейское иго. И, чтобы остановить его, необходимо бороться с еврейством. За антисемитизм Розанова позднее исключили из Религиозно-философского общества.
Юдофобские настроения были свойственны и другим властителям дум интеллектуальной элиты России. Александр Блок говорил тому же Штейнбергу о своей неприязни к евреям, сложившейся в период дела Бейлиса, когда люди, прежде скрывавшие свое еврейство, стали требовать от него подписаться под протестами и т. п. Обстановка этого разговора – Штейнберг и Блок беседовали в 1919 году, лежа на одних нарах в ЧК, – исключала неискренность. Тогда же у Штейнберга возникла мысль, впоследствии высказанная им Андрею Белому, что неприязнь Блока к евреям была скрытой от него самого обратной стороной русского патриотизма. Это, замечал Штейнберг, было свойственно и другим русским интеллигентам, с которыми он тесно общался: литераторам и философам Андрею Белому, Иванову-Разумнику, Льву Карсавину, художнику Константину Петрову-Водкину и другим.
Литературовед Илья Груздев рассказывал Роману Гулю о «Дневниках» Блока, над рукописями которых работал в 1920-х годах, готовя их к изданию: «Нельзя полностью издать, ну никак нельзя, – ты себе не представляешь, какой там густопсовый антисемитизм». Публикация академического собрания сочинений Блока еще не завершена, и в нашем распоряжении нет полного текста его дневников. Но и по неполным и явно цензурованным публикациям дневников поэта очевидно, что юдофилом он явно не был.
Эрозии подверглись и либеральные принципы части кадетов. Петр Струве заговорил об «асемитизме» и «национальном лице», которое полезно увидеть евреям, противопоставляя, правда, это конституционное и демократическое «национальное лицо» «антисемитическому изуверству». Лидер кадетов Павел Милюков метко назвал «асемитизм» Струве «эстетическим национализмом». Полемика между ними развернулась в 1909 году. Милюков предрекал Струве и его сторонникам, что, встретившись с «проекцией своих слов в живой действительности», они «лучше научатся взвешивать свои слова и понимать их общественное значение». «Проекция» впоследствии далеко превзошла худшие опасения Милюкова.
Литератор, член ЦК партии кадетов Ариадна Тыркова 17 марта 1910 года записала в дневнике:
Разговоры о национализме лезут со всех сторон. По-видимому, это все крепче разрастается среди радикалов. 6 января были у Гредескула. Шел спор о газете. Сам Гредескул, Эрвин Гримм, Д. Д. Протопопов… все говорили, что нельзя терпеть, что, кроме «еврейской» «Речи», ничего у нас нет. Только Родичев и Давид Гримм были против нас. Последний считает национализм явлением антикультурным.
Не слишком ясно, почему некоторые видные кадеты сочли центральный орган партии – газету «Речь» «еврейской». Газета отстаивала еврейское равноправие – ну так это требование входило в программу партии, и никто его не оспаривал. Соредактором «Речи» вместе с Милюковым был крещеный еврей Иосиф Гессен (принял православие, чтобы усыновить ребенка, прижитого от православной женщины в ссылке), но это обстоятельство само по себе не придавало газете «еврейский» характер. Ясно одно: в период между двумя революциями налицо был бесспорный рост антисемитизма или, скажем более мягко, настороженного отношения к евреям, захватившего и круги русского общества, ранее не страдавшие этой болезнью. Это неизбежно толкало многих политически активных евреев влево, ибо даже среди кадетов, «образцовых» русских либералов, наметилось двойственное отношение к «еврейскому вопросу».
Пришло время рассмотреть вопрос: можно ли евреев – деятелей русского по преимуществу освободительного движения считать выразителями интересов еврейства и даже вообще евреями? Ведь многие из них от своего еврейства открещивались (в том числе в буквальном смысле этого слова). Подчеркнутый интернационализм многих революционных деятелей, особенно большевиков, давал их антагонистам из еврейской среды удобный повод «отлучить» их от еврейства.
Семен Дубнов говорил на еврейском митинге 8 июня 1917 года:
И из нашей среды вышло несколько демагогов, присоединившихся к героям улицы и пророкам захвата. Они выступают под русскими псевдонимами, стыдясь своего еврейского происхождения (Троцкий, Зиновьев и др.), но скорее псевдонимами являются их еврейские имена: в нашем народе они корней не имеют…
В таком же духе высказался, выступая в октябре 1917 года в Совете Республики, один из учредителей Еврейской народной группы адвокат Моисей Гольдштейн. Он подчеркивал «государственность» еврейского народа. Говоря о большевиках и интернационалистах, Гольдштейн сказал, что им «для своей деятельности пришлось трижды отречься от еврейства: от своей национальности, от своей религии и от своего имени».
C таким же успехом можно было бы объявить не принадлежащими к своему народу революционеров русского происхождения на основании того, скажем, что они не исполняют православных обрядов. Полагаю, что активное участие евреев в русском освободительном движении объяснялось не столько разрывом с еврейством, который декларировали многие революционеры-интернационалисты, сколько принадлежностью к нему. Утверждая это, я имею в виду не некие мистические причины, к примеру сходство иудейского мессианизма с марксистским, о чем писал Николай Бердяев, а вещи гораздо более прозаические. Согласно Бердяеву,
К. Маркс, который был очень типичным евреем, в поздний час истории добивается разрешения все той же библейской темы: в поте лица добывай хлеб свой. То же еврейское требование земного блаженства в социализме К. Маркса сказалось в новой форме и в совершенно другой исторической обстановке. Учение Маркса внешне порывает с религиозными традициями еврейства и восстает против всякой святыни. Но мессианскую идею, которая была распространена на народ еврейский, как избранный народ Божий, К. Маркс переносит на класс, на пролетариат. И подобно тому как избранным народом был Израиль, теперь новым Израилем является рабочий класс, который есть избранный народ Божий, народ, призванный освободить и спасти мир.
Сходные мысли высказывал Георгий Федотов:
Воспитанное Библией и вековым притеснением острое чувство социальной справедливости, где современный социализм перекликается с древними пророками, создает вождей пролетариата, глашатаев социальной революции, деятелей Интернационала.
Здесь же он не без иронии заметил: «Еврейская революционная интеллигенция подрывает тот самый капитализм, в котором так уютно чувствовала себя еврейская буржуазия».
Очевидные социально-экономические и политические факторы неизбежно должны были привести значительную часть еврейства в оппозиционный лагерь. Понятно, что еврейский народ не уполномочивал российских революционеров еврейского происхождения, будь то большевики, эсеры или члены других российских революционных партий, выражать свои интересы. На представительство интересов всего еврейского народа не могла претендовать ни одна еврейская социалистическая партия, так же как, впрочем, никакая иная политическая группа. Очевидно и другое: решение «еврейского вопроса», как казалось многим, было связано с успехом русской революции. На наш взгляд, именно еврейство, неотвратимо связанное в России с неполноправием, приводило отпрысков многих благополучных семей, пресловутую «еврейскую молодежь», в ряды революционеров. Или, во всяком случае, способствовало выбору именно этого пути.
Видными социал-демократами стали внуки издателя Александра Цедербаума: Юлий Мартов, Сергей Ежов и Владимир Левицкий, а также внучка Лидия, по второму мужу – Дан. Внуки московского чайного короля Вольфа Высоцкого Михаил и Абрам Гоцы и Илья Фондаминский (Бунаков) вошли в число лидеров другой российской партии – социалистов-революционеров.
Сын главного раввина Москвы Осип Минор был народовольцем, затем эсером (а в 1917 году – председателем Московской городской думы!). Большевики: сын зажиточного колониста Лев Троцкий (Бронштейн) и сын владельца молочной фермы Григорий Зиновьев (Радомысльский), сын инженера Лев Каменев (Розенфельд) и сын врача Григорий Сокольников (Бриллиант) – имели весьма неплохие перспективы для любой карьеры, однако избрали «карьеру» революционера.
Самый урбанизированный и поголовно грамотный народ империи, ограниченный в праве выбора места жительства, профессии, получения образования за то, что молился «не тому» Богу, с «естественноисторической» неизбежностью должен был породить людей, которые сделают борьбу против существующей власти целью своей жизни. Мальчики, выросшие в традиционной еврейской среде, оказавшись в русской гимназии, а затем в русском (иногда – заграничном) университете, впитывали революционные идеи быстрее, чем кто-либо другой. Они могли их воспринять не только на интеллектуальном, но и на эмоциональном уровне. Еврейские юноши становились русскими революционерами.
Некоторые из них открыто объясняли свой приход в революцию «еврейскими проблемами». Александр Браиловский, выступивший с речью на политической демонстрации в Ростове 2 марта 1903 года, которая закончилась столкновением с полицией и убийством пристава (роковой удар нанес Исаак Хаевский), вновь оказался в роли оратора, теперь уже на суде по делу о демонстрации. В речи на суде, объясняя мотивы, приведшие его, сына богатого ростовского купца, в ряды революционеров, Браиловский заявил:
Я еврей и, как таковой, всю жизнь испытывал гнет и отсутствие свободы. Когда я хотел поступить в университет, меня не приняли, как еврея, и я был выброшен за борт. Возгласы демонстрантов я мог только приветствовать и потому примкнул к ним.