Папуасам папуасы!..»
Где же корни у Корнея?
Ну, постой, Корней Чуковский!
Коли смел всему ты свету
Написать пасквиль таковский,
Так иди теперь к ответу!
Ты сидел ли, друг мой милый,
Во санях у Мономаха?
Перед полчищем Аттилы
Побледнел ли ты от страха?
С Моисеем ел ли манну?
К Магомету шел с горою?
Влез ли ты к Марату в ванну?
Осаждал, бесстыдник, Трою?
…
Ах! Индей поймет пампасы,
Аш до слез еврея пронял…
Но Корней какой же расы,
Что никто его не понял?
Новый тур полемике задал опять литературный скандал, так называемый чириковский инцидент. При обсуждении на частной квартире в Петербурге 18 февраля 1909 года русского перевода пьесы все того же Шолома Аша Евгений Чириков, очень популярный в то время писатель, заметил, что критики хвалят бытописательскую пьесу Аша и в то же время ругают за бытописательство его самого. В ответ критик, по национальности еврей, заметил, что Чириков, не знакомый с еврейской традицией, «не в состоянии понять, как в обычном быту еврейской семьи отражается высокий трагизм».
Чириков возмутился и заявил, что, значит, и евреям недоступно понимание быта русских, следовательно, не критикам-евреям оценивать его пьесы. Чириков был автором пьесы «Евреи» (1904), написанной под впечатлением Кишиневского погрома и запрещенной в России цензурой. Пьеса была поставлена на многих сценах мира, а после падения цензурных ограничений в ходе революции 1905–1907 годов с большим успехом и в России, ее издание разошлось массовым тиражом. По случаю спора на частной квартире разразился скандал, перекочевавший на страницы прессы.
В дело вступила «тяжелая артиллерия». Петр Струве в статье «Интеллигенция и национальное лицо» противопоставил немцев, которые, оплодотворяя русскую культуру, без остатка в ней растворяются, евреям, играющим в русской культуре роль, несопоставимую с другими «инородцами», «оставаясь евреями». Струве призвал русскую интеллигенцию не «обесцвечивать» себя в российскую и, не стесняясь духовных притяжений и отталкиваний, продемонстрировать свое национальное лицо. Он отделял «духовные притяжения и отталкивания» от политической стороны еврейского вопроса, подчеркивая, что государственная справедливость требует «национального безразличия».
Павел Милюков в статье «Национализм против национализма», полемизируя со Струве, предостерегал: «аполитизм нашего интеллигента последней формации непосредственно ведет его по наклонной плоскости эстетического национализма, быстро вырождающегося в настоящий племенной шовинизм». Владимир Жаботинский указал на развивающийся в среде русской интеллигенции «асемитизм», то есть «безукоризненно корректное по форме желание обходиться в своем кругу без нелюбимого элемента»; он счел «асемитизм» предтечей антисемитизма и одной из форм «жидоморства».
Рационалист Милюков полагал, что идет спор о том, «откуда ведьмы – из русского Новгорода или из жидовского Киева». Иронизируя, он утверждал, что человеку, не верящему в ведьм, затруднительно принимать участие в такого рода полемике. Жизнь, однако, вскоре показала, что среди его высокообразованных однопартийцев оказалось немало людей, допускающих существование нечистой силы.
Два года спустя после бурного 1909-го, когда на страницах печати кипели страсти в связи с «чириковским инцидентом», кадеты поставили в Государственной думе 3-го созыва вопрос об уравнении евреев в правах. Для начала – в праве передвижения. Докладчиком по этому вопросу выступил известный адвокат, один из лучших ораторов России начала XX века Василий Маклаков.
В Маклакове каким-то образом сочетались западник со славянофилом; по его собственному признанию, месяц, проведенный во Франции в 1889 году, остался лучшим в его жизни, а западноевропейское политическое устройство стало если не идеалом, то ориентиром в его политической деятельности. Со второй половины 1890-х годов Маклаков ежегодно ездил во Францию отдохнуть и, позволю себе предположить, подышать воздухом свободы. В 1908 году он увлекся славянским движением, принял участие в деятельности различных славянских обществ и комитетов; несомненно, толчком к этому послужили события на Балканах, в частности аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Славянофильство Маклакова позднее нашло даже внешнее выражение – он отрастил бороду, стал носить одежду и шапку в «русском стиле».
В одной из своих публичных лекций того времени, читанной в Обществе славянской культуры, Маклаков сформулировал свое понимание национализма. Отвечая на возражения неназванных оппонентов слева о несвоевременности увлечения славянским вопросом, когда «мы сами живем в атмосфере произвола, жестокости и разорения», а также на их опасения, что национализм, проповедуемый сторонниками славянского единства, «был всегда отводом от необходимых реформ», он сказал:
Вас пугает возрождение национализма? Я понимаю, что реакция негодует на то, что мы из ее рук берем это знамя, ее единственный психологический ресурс, как это назвал один русский писатель; но почему же вы огорчаетесь этому? Разве мы можем не радоваться возрождению национального чувства? Разве этого возрождения может не быть у народа в момент его обновления? Разве национальное чувство народа не то же, что чувство собственного достоинства у человека? …Но и национализм бывает разных родов, как и чувство достоинства. Есть достоинство раба, и достоинство свободного человека.
Есть то достоинство, которое учит кланяться сильным и затем на слабых вымещать свое унижение. Есть и то извращенное национальное чувство, которое широко открывает двери германскому вмешательству, и это унижение возмещает походом против финляндцев, поляков, евреев, малороссов, и в этом видит удовлетворение национального чувства.
На этих словах речь Маклакова была прервана продолжительными аплодисментами и приставом, который после следующей, вполне безобидной фразы оратора на всякий случай прекратил собрание. В той части своей речи, которая осталась непроизнесенной, Маклаков намеревался подчеркнуть, что славянское национальное возрождение должно происходить «во имя идеи свободы и равенства, а не насилия и порабощения». Он указывал, что прогрессивная внешняя политика «непременно сочетается и с прогрессивной политикой внутренней».
Прежде всего с позиций защиты интересов российской государственности Маклаков выступал в III Думе и за отмену Черты еврейской оседлости. Бюрократическая формулировка вопроса, по которому он выступил с речью 9 февраля 1911 года, звучала следующим образом:
О направлении законодательного предположения, внесенного 166 членами Государственной Думы 31 мая 1910 г. об отмене ограничений евреев в праве избрания местопребывания и передвижения с одного места на другое, по вопросу о желательности в комиссию, избранную 30 ноября 1909 г. для рассмотрения проекта закона о неприкосновенности личности.
Маклаков совершенно справедливо определил значение внесенного законопроекта: «впервые еврейский вопрос был поставлен на очередь не в виде поправки к другому закону, а самостоятельно, как назревшая государственная проблема, как признание ненормальности еврейского вопроса в России». Он также справедливо указал, что закон о Черте еврейской оседлости противоречит началам Манифеста 17 октября 1905 года, в котором России обещан правовой порядок, а следовательно, он должен быть пересмотрен.
Маклаков, говоря об антисемитизме, выделил, ссылаясь на материалы обсуждения еврейского вопроса в Комитете министров, две его разновидности: общественно-расовую и государственную. Отказываясь обсуждать вопрос об общественно-расовом или бытовом антисемитизме, Маклаков говорил, обращаясь к российским парламентариям: «мы должны здесь решить… насколько это чувство антисемитизма имеет право проявляться в государственном управлении». Для него, собственно, проблемы здесь не было: признавая право каждого «отворачиваться от статуй Антокольского и закрывать уши от музыки Рубинштейна», то есть право отдельного человека быть антисемитом, Маклаков подчеркивал, что «государство не имеет права им быть; ибо у государства есть свой долг, есть свои обязанности перед подданными, ибо государство может быть только правовым явлением».
Эта идея – несовместимости правового порядка и гарантий прав личности с ограничениями определенной категории граждан Российской империи в свободе передвижения и права выбора местожительства – красной нитью проходит через всю речь Маклакова. Если власть уступает предрассудкам, в данном конкретном случае – «общественно-расовому антисемитизму», это свидетельствует о неверии самой власти в силу государственности, приводит к подрыву государственности. Одной из проблем, которая волновала на протяжении всей юридической и общественно-политической деятельности Маклакова этого, по определению историка Михаила Карповича, «рыцаря законности», была проблема сочетания прав и интересов личности с правами государства. Маклаков отчетливо видел эту антиномию в демократии: права личности должны быть ограждены законом; в то же время гарантом законности может быть только государство. Государство обязано быть справедливым ко всем, а не создавать, к примеру,
то развращающее правовое чувство положение, что нельзя морально осуждать еврея, который взятку дает, чтобы с ним поступили по закону, и платит ту же взятку за то, чтобы закон повернули в его пользу. Закон о еврейской оседлости так же противоречит сознанию права, что еврей, который его нарушает, – этот еврей по справедливости осужден быть не может; вина лежит на властях, которые это делают, на тех, кто заставляет его платить, кто его развратил, но больше всего на законе, который его на это толкает.