Когда придет время и все успокоятся, сами обвинители ужаснутся тому, как был поставлен этот злополучный процесс с того момента, когда, вместо обвинения Бейлиса, вместо улик против Бейлиса, стали говорить о ритуале. Не о единичном изуверстве, а о ритуале. Страшно подумать, к чему привела эта невозможная и ненужная постановка. Судьба жестоко покарала руководителей дела за эту ошибку.
Перечислив многочисленные нарушения в ходе следствия и суда и заявив, что прокуратура фактически вступила в союз с воровской шайкой (на самом деле убийцы Андрюши Ющинского остались ненайденными; процесс был «поставлен», очевидно, под давлением местных черносотенных организаций при попустительстве Министерства юстиции), Маклаков с горечью подводил неутешительный итог:
…Вот что обвинение Бейлиса сделало с русским судом, с Судебными Уставами, прожившими полвека, и это унижение суда, хотя бы и против евреев, хотя бы в интересах признания ритуала, не могло оставить равнодушными тех, для кого достоинство суда было не безразлично.
Поставленный таким образом процесс дискредитировал даже антисемитизм, и наиболее трезво мыслящие антисемиты «ужаснулись и стали за Бейлиса». Другое «здоровое» последствие процесса заключалось в том, что он
не мог не породить отвращения к демагогии, протеста против той роли, которую в нашем государственном строе начинает играть охлократия под прикрытием патриотизма, не мог не вызвать скорби по независимой и уважающей себя государственной власти… Было ли поведение этой власти достойно руководителей великого государства, которые должны уметь быть справедливыми, быть выше темных страстей?
Далее он отчетливо показал, кто «поставил» этот процесс, чьи интересы, забыв о необходимости для государственной власти быть справедливой, она на самом деле выражала. С момента похорон Ющинского, когда черносотенцы разбрасывали прокламации, суть которых сводилась к двум словам «бей жидов!», и вплоть до окончания процесса власть находилась в добровольном плену у черносотенных организаций, подобных киевскому «Двуглавому Орлу». Маклаков напоминал:
В дело Ющинского дважды была замешана Дума, на помощь «Двуглавому Орлу»… шли правые партии Думы, и признание ритуала делалось доказательством патриотизма. Отыскание убийцы Ющинского перестало быть делом бесстрастного правосудия, оно стало вопросом политики, мерилом патриотизма, условием поддержки и доверия правых организаций. Этим делом, отношением к нему ломали и создавали карьеры… в августе 1911 года – сознательно или бессознательно, вольно или невольно – власть капитулировала перед правыми, правосудие перед политикой.
В оправдательном приговоре Маклаков прежде всего видел доказательство отсутствия каких-либо улик против Бейлиса. Его не смущал и даже не очень интересовал невнятный ответ присяжных на первый вопрос, который можно было трактовать как признание существования ритуальных убийств у евреев. Председатель суда нарочито неясно сформулировал первый вопрос; но даже если сделать уступку и признать, что присяжные хотели утвердительно ответить на вопрос о ритуале, – подчеркивал Маклаков, – «раз Бейлис в их глазах невиновен, то ритуал, ими признанный, висит в воздухе». Мнение же присяжных о ритуале в отрыве от материалов дела значения не имеет; это значит лишь, что они верили одним экспертам больше, чем другим, «а в этом они не судьи, и их мнение по этому вопросу цены не имеет».
Много лет спустя, можно сказать – несколько эпох спустя, уже после Второй мировой войны и Холокоста, бывший секретарь недолговечного российского Учредительного собрания эсер Марк Вишняк перечитал давнюю статью Маклакова о деле Бейлиса и написал ему под свежим впечатлением:
Когда я был у Вас, Вы упомянули о разногласии между защитниками во время слушания дела Бейлиса. Грузенберг держался того мнения, что на скамью подсудимых посажено еврейство и от «кровавого навета» надлежит защищать не только Бейлиса, но и еврейство в целом. Другие же считали, что защищать надо подсудимого, Менделя Бейлиса, и никого другого.
Вишняк припомнил свою службу в качестве вольноопределяющегося, которую он проходил как раз в период дела Бейлиса в захолустном Егорьевске, и о том, с каким напряжением его сослуживцы следили за развитием судебного следствия. Вишняк «определенно ощущал» тогда, что его, как «своего еврея», сослуживцы к «изуверам» не относили. Но тем не менее он оставался под подозрением. Вишняк писал:
Конечно, не физически немощный и примитивный Мендель был мишенью власти, а еврейство. Именно последнее власть хотела опозорить, осквернить, насмерть ранить. И то, что я переживал в егорьевской казарме, в той или иной форме переживало все еврейское население в России. Процессуальные и «тактические» соображения (темный состав присяжных) могли диктовать защите сосредоточить свои усилия на оправдании Бейлиса. Но по существу подход Грузенберга был, мне кажется, более правилен. Приговор дал удовлетворение защите, но вопроса не решил. И в том, и в другом случае «мужички постояли за себя»…
Опровержение «кровавого навета» играло для Маклакова, несомненно, второстепенную роль. Для него в деле Бейлиса «еврейский вопрос» опять был «русским вопросом». В заключение статьи о деле Бейлиса он писал:
Нельзя забывать, что оправдание Бейлиса не победа Европы, не победа еврейства, не крушение антисемитизма; это нечто более сложное и глубокое. Ни одно политическое направление, ни один человек не может приписать победы себе; победила Россия…
Победу России Маклаков усматривал в том, что
не нашлось 7 присяжных, чтобы без улик, из одной ненависти к евреям, из одного желания принципиального признания ритуала осудить невинного человека. Присяжные спасли Бейлиса от каторги, а русский суд от ошибки, – и это им не забудется. Но не окончательный вердикт 12 человек, а волнение всего общества, живой отклик страны – самое ценное в этом деле. Процесс разбудил наше общественное равнодушие, пробудил здоровые чувства там, где их не ожидали, показал опасность, где многие ее не видали. Он был показательным уроком для тех, кто имеет очи, чтобы видеть, стал спасительным предостережением… Дело Бейлиса воспитало русское общество, и эта его роль еще не окончилась.
«Воспитательную» роль дела Бейлиса поняли и власти. Для Маклакова, как уже говорилось выше, это обернулось приговором к трехмесячному заключению, поводом к которому послужили публикации статей, разъясняющие «смысл» происшедшего. Сорок лет спустя он вновь подчеркнул, что было для него главным в деле Бейлиса:
Интерес этого процесса был только в том, почему и как судебное ведомство защищало настоящих убийц, которых все знали, и стремилось к осуждению невинного Бейлиса? Это была картина падения судебных нравов, как последствие подчинения суда политике. В деле Бейлиса оно дошло до превращения суда в орудие партийного антисемитизма… Приговор присяжных в тот момент спас честь русского суда.
Через сорок лет после процесса речь Маклакова казалась «ниже предмета». Действительно, в отрыве от атмосферы процесса, хорошо чувствующейся не только по воспоминаниям очевидцев и участников, но и по самой стенограмме, речь Грузенберга, считавшего себя центральной фигурой защиты, кажется более отвечающей не только российскому, но фактически мировому масштабу дела. «Шумиха», поднятая европейской печатью, была отнюдь не беспочвенной. Однако совершенно очевидно, что речь Маклакова более адекватна месту и времени происходящего. Эта речь, если угодно, более человечна. Он защищает именно «немощного и примитивного» Менделя и тем самым делает для защиты еврейства (и русского суда!) больше, чем любые вдохновенные и возвышенные ораторы. Перечитайте сейчас свежими глазами речи защитников. Речь Маклакова остается единственной лишенной художественных излишеств и в то же время безусловно убедительной своей точностью, простотой и – там, где нужно, – выверенным психологизмом.
Значение речи Маклакова для российского еврейства определяется одним, но решающим моментом: достаточно представить, что Бейлис не был бы оправдан – чего бы стоили все блистательные рассуждения Грузенберга? Но дело закончилось так, как оно закончилось; решающую роль в этом, по-видимому, сыграло умение московского адвоката найти ключ к разуму и душам присяжных; заслуживает ли он упрека за то, что «вынес за скобки» взволновавший весь мир вопрос о ритуале?
Отношение Маклакова к еврейскому вопросу было, если можно так выразиться, классически-либеральным. Разумеется, он был сторонником еврейского равноправия. Однако это не был для него первоочередной вопрос. Если верить дневниковой записи Ариадны Тырковой, Маклаков даже заявлял в кругу единомышленников еще до начала мировой войны: «Я – отличный кадет. Я принимаю всю программу за исключением принудительного отчуждения земли, всеобщего избирательного права и равноправия евреев». Конечно, Маклаков иронизировал. Менее всего он мог считаться «отличным кадетом». В партии он занимал крайне правую позицию и всегда, по словам ее лидера Павла Милюкова, «был при особом мнении».
Он действительно был противником принудительного отчуждения частновладельческих земель и всеобщего избирательного права, полагая, что народ к нему еще не готов. Слова же о неприятии равноправия евреев следует понимать в том смысле, что Маклаков не считал необходимым ставить этот вопрос раньше других, более, по его мнению, насущных. Поэтому он воспротивился постановке вопроса о равноправии евреев в IV Думе, аргументируя это тем, что прежде надо ликвидировать неполноправие крестьянства.
Отклонение поправки о равноправии евреев вызвало бурную и негативную реакцию еврейской общественности; отголоски выступления Маклакова можно было услышать и весьма далеко от традиционно политически активных столиц. Любопытное агентурное донесение сохранилось в архиве Донского охранного отделения. На основании агентурных данных начальник местного розыскного пункта доносил 25 июня 1916 года директору департамента полиции, препровождая копии начальникам Петроградского и Московского охранных отделений, что «известные еврейские круги очень взволнованы по поводу отклонения поправки о еврейском равноправии во время чтения в Государственной Думе законопроекта о крестьянах».