— А аист, который стоит на лугу, может принести детей?
— Конечно!
— Зелик, а если я очень захочу, аист принесет мне ребеночка?
— Конечно! — Зелик развел руки. — Целую кучу детей!
Второй аист, чуть поменьше, с белым, словно выбеленным известкой крылом, медленно спустился вниз. Аист, который стоял посреди луга, он, как будто очнулся, расправил крылья, вытянул длинную шею, защелкал клювом и начал бегать вокруг нее с опущенной головой и кричать: «Кля-кля!» Потом остановился, поднял красный, слегка приоткрытый клюв, в котором держал зеленую лягушку, ласково посмотрел на нее, как будто хотел сказать: «Уж у меня-то жена не умрет с голоду!» и преподнес ей лягушку. Тут у нее перехватило дыхание, она подняла шею, вытаращила глаза и проглотила лягушку, не имевшую ни малейшего желания совершать променад в желудок, а он от большой любви несколько раз клюнул ее, потом засунул голову ей под крыло и стал что-то там искать. Потом он вытащил голову, захлопал крыльями, низко взлетел, описал вокруг нее круг, покрасовавшись гибкой, ловкой шеей, и всегда тихая птица вдруг пропела: «Кля-кля-кве, кля-кля-кве!»
Зелик вытащил ноги из воды.
— Иди домой, Рохл, и принеси яйцо, гнездо сейчас пустое. Быстрее, надевай ботинки!
Рохл радостно обулась, почувствовала себя увереннее и подпрыгнула.
— Ну, чего ты не идешь? — спросил Зелик.
— Мне одной неохота идти!
— Давай я с тобой схожу, хорошо?
И дети, взявшись за руки и подпрыгивая, скрылись в лесу.
Зелик весело подошел к амбару, на котором было гнездо аистов, взял у Рохл яйцо, схватил его ртом и легко, как кошка, стал карабкаться по ровной обмазанной глиной стене. Он схватился за торчавшую балку, выждал немного, как будто пытаясь найти равновесие, и перебросил тело на крышу. Гнездо располагалось на старой деревянной бороне. В бороне лежала корзина, выстланная травой и ветками. В лицо Зелику ударил тухлый запах рыбы, лягушек и цыплят. В гнезде было три больших яйца. Зелик вытащил одно, вместо него положил гусиное и уже хотел было слезть с крыши, как вдруг появились оба аиста и понеслись, расправив крылья, прямо на Зелика. У Зелика еще было время спрыгнуть, но он так испугался, как бы аисты его не заклевали, что застыл на мгновение, держа яйцо обеими руками.
Рохл завизжала:
— Зелик, прыгай!
Зелик скорчился, заслоняя лицо обеими руками, как человек, ожидающий удара, и заскользил с крутой крыши.
Аист, пролетая, вытянул свою длинную шею, нацелившись острым клювом Зелику прямо в лицо. Зелик уклонился от клюва, удар пришелся в плечо, и Зелик камнем свалился с крыши. Яйцо разбилось и обдало Зелика желтой жижей.
Рохл, подумав, что Зелик, конечно же, умер от удара, стала рвать на себе волосы, упала рядом с ним на колени, обхватила его обеими руками, стала его целовать и причитать:
— Зелик, милый, скажи, тебе больно? Это я во всем виновата! Зачем я принесла это яйцо?
Когда Зелик пришел в себя после удара, он почувствовал боль в плече и вспомнил, что его клюнул аист. Рохл, увидев, что из-под куртки течет кровь, схватилась за голову.
— Ой, мамочки, кровь!
И она снова упала на колени рядом с Зеликом и стала его упрашивать:
— Зелик, милый, пойдем к нам, Брайна тебе что-нибудь приложит, она, не дай бог, никому не расскажет, вот увидишь, прошу тебя, Зелик, пойдем!
Она поцеловала его и расплакалась:
— Все из-за меня!
Зелик, увидев, что над ним плачут, не на шутку испугался, забыл про боль и встал.
— Вставай, Рохл, пойдем к воде, ты мне смоешь кровь, хорошо? Не плачь, ничего мне не сделается! Мне, бывало, доставалось и посильней, и все заживало.
— Ты сердишься, Зелик?
— Нет!
— Ты хочешь, чтобы мы всегда были друзьями?
— Конечно хочу!
— Видишь, как я тебя люблю, — сказала Рохл, поймала ртом свою руку выше локтя, зажмурилась и так сильно себя укусила, что ее зубки окрасились выступившей кровью.
Они замолчали и по толстым, сухим веткам, которые ломались под их ногами, пошли к Висле.
Рохл как маленькая мама стала нянчиться с Зеликом. Она сняла с него куртку, потом стянула рубашку, совершенно забыв, что нельзя смотреть на раздетого мальчика, взяла свой белый передничек, намочила его в холодной воде и обтерла Зелику рану. Зелик, не шевелясь, стоял на четвереньках как Раненый зверек и наслаждался тем, что Рохл с ним нянчится. Обтерев рану, она выстирала передничек, хорошенько его выжала, положила Зелику на рану и, забравшись вместе с ним в кусты, в тень, велела ему лечь лицом ей на колени, чтобы рана немного подсохла.
Зелик подчинился и тут же уснул у Рохл на коленях.
Рохл все время приподнимала передничек — смотрела, подсыхает ли рана. Рана, однако, кровила — у Рохл защемило сердце, и она тихонько заплакала. И так, заплаканная, с красными опухшими глазами, Рохл положила голову на листья и тоже заснула.
Аистиха все утро не отходила от гнезда — смотрела, как ее детки выклевываются из яиц.
Он был взволнован, парил над гнездом со странными криками, то и дело что-нибудь ей приносил и стремительно расхаживал по крыше амбара, прижав скорченную шею к крыльям.
Она издала странное «клю-клю». Он подлетел, расправил крылья и уселся рядом с гнездом. На мгновение он будто растерялся и глянул на нее, а она пристыженно опустила голову, как будто умоляла: «Честное слово, я не виновата!» Из расклеванной скорлупы яйца выкатился маленький гусенок. Он почувствовал, что все в ней задрожало, бросился на нее и стал клювом выдергивать ей перья. Но она только ниже наклоняла голову и ближе придвигалась к нему, совсем не сопротивляясь. Все в ней просило: «Лучше ударь!»
Он клюнул гусенка, схватил его за голову и швырнул вниз с амбара. Потом стал разорять гнездо клювом и лапами, уже не оглядываясь на нее, еще немного постоял и улетел.
Она выпрямилась, стала точить клюв о зубья бороны, думая о том, что для нее все кончено и что он полетел позорить ее перед всей стаей.
Она подняла ногу, стала еще усерднее точить клюв о борону и плакать на свой лад. Она была уверена, что вины нет в том, что с ней случилось такое несчастье, что она все расскажет им, старейшинам стаи… Она им покажет двух деток, настоящих аистят, с красными лапками и красными клювиками… И она снова расплакалась.
Зелик с Рохл сидели на плоту.
— Знаешь что, Рохл?
— Что?
— Теперь я смогу плавать точь-в-точь как утка.
— Как это?
— Я надрежу себе пальцы…
— Не делай этого, слышишь, Зелик! Иначе я, честное слово, навсегда с тобой поссорюсь, навсегда!
— Погоди! Выслушай сначала!
— Не стану.
— Понимаешь, я возьму перепонки с гусиных лапок, вставлю их между пальцами и крепко привяжу, пока они не врастут, а потом…
— А кровь не будет идти? — перебила его Рохл.
— Конечно, не будет! Офеля научила меня, как надрезать себе палец острым ножом так, чтобы кровь совсем не шла, у нее же мама колдунья!
— Разве ты не в ссоре с Офелей?
— Конечно, в ссоре! Знаешь, Рохл, у Офели есть такая трава, что стоит ее лизнуть, как сразу заснешь на сутки. Не веришь? Честное слово!
— Ну конечно, есть у нее!
Они немного помолчали.
— Зелик, а правда, что мама Офели ходит в обувке из человеческих жил?
— Еще бы! Знаешь, а еще ее мама умеет превращаться в соломинку и прятаться в самой маленькой щелочке! Она же настоящая колдунья!
Тихая Висла запузырилась. От пузырей расходились круги. Круги росли, сливались друг с другом, становились все больше и больше, и всегда тихая Висла, обычно похожая на хрустальное зеркало, снова как будто застыла, усыпляя все вокруг.
Мимо порхнула ласточка. Увидев других ласточек в воде, она застыла от удивления и окунула клювик в воду — Висла запузырилась снова.
Зелик рассказывал, что под Черным камнем в стеклянном дворце живет Ванда, царица Вислы. Летом, в самую жару, когда Висла мелеет, Ванда вместе со своими сестрами забирается на камень и заманивает к себе маленьких детей. Она уже трижды хотела его схватить, но он знает такое заклинание, стоит его произнести, как вокруг него тут же вырастает огненный круг, и Ванда не может до него добраться.
— Зелик, а зачем Ванде столько детей?
— Зачем ей они? Она целует их до тех пор, пока они не испустят дух, а потом съедает их сердце!
Дети увидели, как большая стая аистов опустилась на остров посреди Вислы.
— Это они собираются свадьбу справлять, — сказал Зелик и повернулся к Рохл. — Давай поплывем туда на лодке.
Зелик отвязал лодку от плота. Рохл осмотрелась, не видит ли их кто-нибудь из домашних, и радостно прыгнула в лодку.
Рохл, поглядев на то, как маленькие блестки на воде сливаются и, поглощая друг друга, слепят глаза, обрадовалась и как-то странно вскрикнула.
Они доплыли до острова, вытащили лодку и сами выбрались на траву.
Аисты выстроились полукругом. Пара аистов постарше, как два почтенных обывателя с заложенными за спину руками, расхаживала в центре круга. Прилетел держа в клюве мертвого гусенка, и поднес его пожилой паре — нате, глядите!
Старые аисты осмотрели гусенка, обнюхали, покивали своими длинными шеями, переговорили по-своему, и два аиста улетели.
Скоро аисты вернулись с ней. Посланцы с помощью «клю-кля, клю-кля» передали ее доводы. Аисты снова посовещались, зашумели, столпились, расстроив круг, и издалека казалось, что это чудище с десятком склоненных голов стоит, широко расставив ноги, посреди Вислы и кричит: «Клю-клю, кля-кля!»
Аисты окружили ее. Он подошел первым и клюнул свою женушку прямо в голову, и со всех сторон к ней потянулись длинные шеи с открытыми клювами, в воздухе закружились перья, и птицу разорвали на кусочки.