Слева, сквозь тощие овсы, дрожат разбросанные огоньки.
— Деревня? — спрашиваю я.
— Наша деревня! — отвечает Мачей.
Он, видя, что у меня нет ни малейшего желания дать ему поспать, обреченно вздыхает, вынимает из-за пазухи глиняную люльку, плотно набивает ее махоркой и закуривает. Красноватый свет зажженной спички падает на его лицо, повернутое ко мне вполоборота, обрамленное лохматой шапкой и густой бородой.
— Так, — повторяет он, — наша деревня…
— Что ж такая обедневшая?
— Так вышло… Помещик договорился с комиссией. Разве ж мы в этом понимаем?
— А евреи у вас живут?
— У нас нет. На нашей земле им нельзя, а на помещичьей…
— А помещики разрешают?
— Не задарма. Кто как… Есть, которые не слушают ксендза…
— Вредят они вам, евреи-то?
— Вредят? — Мачей бросает на меня изучающий взгляд, некоторое время молчит и потом добавляет: — А что они нам сделают? В поле они не работают. Не про них эта работа. Да и кто им ее даст, землю эту?
— Хороший вопрос!
— Раньше-то они корчмы держали.
— Пили?
— Грешны…
— В долг?
— Когда как… Перед Новым годом, ясное дело, в долг.
— А еврей все записывал на мелок?
— Ясное дело, не дарить же он будет. Так что ж, разве У него жены и детей нет? Каждый, как может, на хлеб зарабатывает.
— На двойной мелок?
— Кто его знает? Моя всегда так говорила… И все равно пила в долг.
— И она тоже?
— И она. Было дело. Много раз было — она спьяну чуть было не подожгла Мошека.
— Какого Мошека?
— Нашего Мошека… Он тогда корчму держал. А нынче он у нас торгует. Честный он человек, этот Мошек. На мелок или как, я уж не знаю, а только — хороший человек. Он тут что хочешь: фельдшер, доктор, адвокат… Все знает, все может.
— И что же, не подожгла она его?
— Куда там!.. Бежала с головней, чтобы поджечь, да и упала посреди улицы. До сих пор ожог на руке: рукой прямо в огонь угодила. Вопила… Еле-еле потушили… Потом прощения просила у Мошека… Конечно, он ее простил… Хороший он человек, Мошек. Да вон он там стоит.
Мачей показывает кнутовищем, но я вижу только тень на обочине дороги.
— Это его халат болтается, — говорит Мачей. — Мешок за плечами. Не иначе как за чем-то в местечко собрался.
— Так чего же он стоит?
— Хочет, чтобы кто-нибудь его перевез через воду.
— Какую воду?
— А вон там! — Мачей указывает на окраину деревни.
Широкую зеркальную полосу вдали я сначала принял за росу. Но это была не роса.
— Разве пан не знает, что в этом году у нас не было ни росы, ни дождя? Это вода.
— Через нее на пароме переправляются?
— Да какой там паром! Там воды по щиколотку. Стоячая…
— Дождевая?
— Муси!..
— Или с окрестных холмов?
— Муси…
Мы едем дальше, и из тени появляется настоящий «Мошек». Я уже могу разглядеть, как болтаются полы его халата. Белая борода дрожит.
Мы поравнялись с ним, и вот он уже держится за край телеги.
— Вечер добрый, Мачей!
— Вечер добрый, Мошек!
— Перевези через воду!
— Гривенник!
— Папироса!
— И еще копейка!
— Две папиросы!..
Мошек торгуется с крестьянином, шагая вслед за телегой по тяжелому песку.
— Попроси барина! — говорит в конце концов Мачей. Мошек, переменив руку, оборачивается ко мне. Тощий, седой еврей.
— Пан, — начинает он. — Позво…
Но не заканчивает. У него более наметанный глаз, чем у крестьянина. Мошек быстро распознает, что барин никакой не барин, и он без колебаний лезет в телегу. Нужно место, чтобы сесть. Может быть, рядом с крестьянином? Уж лучше, чем с «немцем»!
Но я уже освободил ему место рядом с собой.
— Садитесь, реб Мойше.
Дважды просить не приходится, еврей садится и говорит:
— Во-первых, шолом-алейхем, реб ид! Во-вторых, больше спасибо! От махорки Мачея одуреть можно. И в-третьих: откуда господин знает, что меня зовут Мойше? Мы с вами знакомы?
Я рассказываю ему, откуда знаю его имя. Он, в свою очередь, успокаивает меня:
— Только через водичку, а там мне направо… Вам-то, конечно, налево?
Похоже, Мошек начинает изучать меня, но я прерываю его.
— Как блестит, прямо зеркало.
— Ба! Такая вода… — и обрывает себя на полуслове.
Я чувствую, что за этим что-то кроется.
— Что за вода? Дождевая?
— Дождевая! — повторяет он насмешливо. — Когда это у нас был дождь?
— Где-то поблизости есть родник?
— Где вы видели здесь родник? На десять миль вокруг — ни одного!
— Что же это тогда, милейший?
— Что тогда?! Да ничего.
Мошек скрывает какую-то тайну.
— И все же?
— Чего попусту говорить-то… — он пытается увести меня в сторону. — Расскажите лучше, чем торгуете, господин хороший?
Я уже уверен, что не все так просто с этой водичкой.
Невообразимое спокойствие разлито в тихой ночи. Мошек вглядывается в ночь как-то странно, не отрывая глаз, и я чувствую, что-то дрожит в его голосе… Я должен его разговорить.
— Что-нибудь, — говорю я, — рассказывают об этой водичке?
— Мало ли что… Ну…
Мошек мне почему-то не доверяет. Я предлагаю ему папиросу, но он не закуривает.
— Может, по капельке? — спрашиваю я и достаю свою фляжку.
— До майрева?.. Я уже было подпоясался платком, чтобы помолиться майрев, слышу — едут, бегу и становлюсь у дороги. Ни души… Обычно я перехожу пешком, воды-то по щиколотку, но на этой неделе, не про вас будь сказано, что-то мне нездоровится… Боюсь простудиться. Не обессудьте, майрев я уж помолюсь там… (Он указывает пальцем вправо)… А вы — пейте себе на здоровье, лехаим ве-лешолем.
— Один не пью.
И я прячу флягу обратно…
— Может помолитесь?
— В дороге я не молюсь.
— Вйо! — кричит вдруг Мачей, заезжая на гору.
— Вот видите, — говорит реб Мойше. — Попробуй помолись тут при крестьянине!
Снова молчание.
— Как ваши дела, реб Мойше? — спрашиваю я, снова пытаясь завязать разговор.
— Слава Богу, живем помаленьку.
Он снова умолкает. Не за что ухватиться.
— А знаете что, реб Мойше?
— Что же, например?
— Расскажите что-нибудь! Тут так тихо… Даже не по себе.
— Как желаете… Что вам такое рассказать?
— Да хоть про водичку… Вы же знаете эту историю про водичку?
— А даже если знаю, на что она вам, чтобы было над чем посмеяться?
— Боже упаси!
— А, хоть бы и так… — передумывает он. — Нынешние времена… «Сионизм»…
— При чем тут «сионизм»?
— Я знаю? Нынче все перевернулось… Ешиботники стали сионистами, забросили Гемору, безобразничают… «Немцы» стали сионистами, кинулись обратно в еврейство… Бритые бороды и еврейство… Я не вас, Боже упаси, имею в виду, — Добавляет он с извиняющейся улыбкой.
— Какое же отношение все это имеет к водичке?
— А вот имеет… Вы только не сердитесь… «Немец», положим, стал набожным, и вот, к примеру, у него йорцайт, и он идет в еврейский ресторан, и велит принести ему за упокой души его матери кугл, его еврейство — это кугл. А ваше еврейство, например, сказочки слушать. Может у вас нынче йорцайт?
И все же он рассказал мне ту историю. Возможно, он хотел рассказать мне ее даже больше, чем я — услышать!
— Там где нынче водичка, было когда-то местечко… Не большое местечко, а так себе… Главное: было на что жить.
— Куда же оно делось?
— А куда все девается? Тут когда-то был лес… А где он? Кругом был лес. Майонтек! А на том краю леса дворец был…
— Я видел развалины.
— Развалился на кусочки! Там жил граф… Ночью дворец освещали факелами — на семь миль вокруг видать. И в лесу тоже весело: трещало, шумело, щелкало, гавкало… Помещики свистели, трубили в ихние шойферы, не рядом будь помянуты, и охотились, и стреляли, и кутили, и сидели на траве с музыкой, с факелами… С женщинами… Ели и пили… И собаки выли…
Тут-то все и случилось…
А ниже жили немцы, лес валили… На другом краю леса — гонтари… Едешь, а тут домик… Перед домиком — костерок… Гонтарь перед огнем работает, жена на огне ужин варит… Костерок, поют… Один гонтарь запоет-засвищет, другой подхватит… И так песня три, четыре раза обойдет весь лес…
А там, где сейчас водичка, давным-давно жил один сельский еврей, арендатор… Со временем привез он себе двух зятьев… Невесток… Нанял меламеда… Понастроил домишек… Привез шойхета… Прошло несколько лет — вот тебе и местечко.
И, как говорится, местечко-то не без заработков.
Застрелит, например, помещик зайца, называется «дичь», швырнет не глядя — вот тебе и шкурка, и одна, и две, и дюжина, и всё за полцены… Потом, молоко — от десяти хозяйств было молоко! Потом, немножко зерна… А еще помещичье зерно — еще в поле, еще несжатое, а уже на «кондициях»… И лавочка: разная снедь, бакалея… И свечи, и медовуха, и вина всякие… Все, что нужно в усадьбе.
А несколько еврейчиков сидело и училось… Это те, которые не торговали… А раввин тамошний — кровный брат «Хемдас йомим»… Послал он в Варшаву кур, немного меда, приложил это все к письму с запросом к тамошнему раввину: «Возлюбленный брат мой, сим…» Ну и так далее… А через некоторое время: ученые мужи, зятья из лучших ешив… Маленькое, но, как говорится, путное, путное местечко. Всего хватало. Даже ламедвовник свой был.
— Водонос?
— Да нет, скорняк. Человек вроде набожный, но полный невежда. Все время в сидур смотрит, а толку — и Ашрей-то наизусть не знает. Молится молчком, даже во время Леменацеах молчит. Поговаривали, что бедняга даже грамоте не знал… Только вот — очень набожный! В канун Йом-Кипура например, велит пороть себя по-настоящему, «чтоб больно было». Специально шамесов просит. В часами напролет стоит у раввина под дверью — хочет сам благословить эсрог. Перед Гошано-Рабо исчезнет куда-то на целый день, потом приносит Бог весть откуда такие ивовые ветки, каких свет не видывал… Что еще? Что он обрезки себе не брал — так кто их тогда брал? Но тут произошла вот какая история… В