Но Л. М. не просил, слезниц не произносил. Он даже не убеждал: он объяснял. Через несколько минут разговора становилось ясно, что этому человеку (Л. М.) для себя ничего не нужно, что он пришел к здоровому и более удачливому брату с указанием, с цифрами, — какая помощь от него требуется, чтобы вылечить и поставить на ноги потерпевшего несчастье брата. Не помочь нельзя было, а ответное предложение о полупомощи ставило бы делового и опытного американца в несколько комическое положение. Короче, Л. М. говорил не о филантропии, а о большом деле, с глубокой мыслью, с большими социальными перспективами. Сочетание в Л. М. своеобразного фанатизма со строгой деловитостью и личной привлекательностью, сначала интриговало а потом покоряло американцев.
Помню я, как однажды я пришел уславливаться с одним видным американцем насчет дня и часа свидания с Л. М., — на котором я должен был быть переводчиком. Полушутя (назовем его мистер Н.) предложил мне явиться одному с цифрами и докладом, так как мне — мол, все равно придется беседу переводить. На мое несколько удивленное замечание, что дело то ведет Л. М., Мистер Н. сказал со вздохом: «Вам-то я могу кой в чем отказать». До того у Мистера Н. были уже одно или два свиданья с Л. М.
При организации американского ОРТ’а были другие затруднения. Необходимо было считаться с партийными взаимоотношениями людей, с их удельным весом, престижем и т. д. И тут спокойствие и личный пример Л. М. сыграли большую роль: он, старший многих других по ряду стажей, был так прост и не генеральственен, что смирялись и другие самолюбия и притязания.
Другой, почти — безошибочный штрих. Штат молодого ОРТ’а сразу же полюбил Л. М., признав в нем отца-командира. В работе он был требователен и строг и это право за ним признавалось безусловно, ибо сам он работал за четверых. Его внимательность и заботливость о каждом сотруднике делали работу с ним истинным удовольствием. Он прислушивался ко мнению младших сотрудников, что ничуть не нарушало дисциплины, что давало всем чувство сотрудничества и esprit de corps. «Дух войска» у него был превосходный. Быть распекаемым им считалось и несчастьем, и удовольствием: это воспитывало и подтягивало.
А главное — чувствовалось, что хотя он делал большое дело, в котором и мы участвовали, — сам он, как все подлинно выдающиеся люди, был больше и шире своего дела.
Еще: мы знали, что в нем посчастливилось нам встретить человека большой нравственной силы, которая светит и греет, — редкого человека, сущего праведника, соль земли. Без таких города гибнут, а на таких мир держится и ради них спасается.
ОТДЕЛ II. ОЧЕРКИ И ИССЛЕДОВАНИЯ
М. Вишницер. ПАМЯТИ СЕМЕНА МАРКОВИЧА ДУБНОВА
Недавно скончавшийся историк Измар Эльбоген опубликовал в 1930 году по случаю семидесятилетия Семена Марковича Дубнова статью под заглавием: «От Греца до Дубнова2), в которой был дан обзор развития еврейской историографии от 1876 года, когда появился последний том «Истории Евреев» Греца, до 1925 года, времени выхода в свет первого тома «Всемирной Истории Еврейского Народа» Дубнова на немецком языке. В течение этого периода еврейская историография обогатилась большим количеством впервые опубликованных первоисточников, исследований, монографий и пр. За пятьдесят лет возникли исторические общества, архивы, музеи и специальные журналы.
Семен Маркович Дубнов был одним из активнейших участников этой эпохи и самым видным работником в области изучения истории польского и русского еврейства.
Семен Маркович Дубнов родился 18-го сентября 1860 года в городе Мстиславле, в Белоруссии. Его предки жили во второй половине 18-го века в Дубно, Волынской губернии. Среди них пользовался известностью раввин каббалист Иосиф Иоске, автор книги «Иесод Иосиф», которая трактовала, о благочестии, аскетической морали и загробной жизни. Прадед Семена Марковича, Бен Цион Иехезкель, переселился из Дубно в Мстиславль, где в 1760 году он упоминается в местном пинкосе, как член общинного совета. Один из его потомков принял при Александре I имя Дубнов.
В семье Семена Марковича чередовались «люди духовного и светского склада, ученые и купцы». Отец его, Меир Яков, был коммерсантом, в то время как дед его, Бен Цион Дубнов, всю свою жизнь посвятил изучению Талмуда и руководил ешиботом в Мстиславле.
В своей «Книге Жизни» Семен Маркович подробно описал четыре хедера своего родного города, в которых он получил традиционное еврейское образование. Лет 13-ти он впервые стал учиться русской грамоте. Это было накануне поступления в ешибот деда. Но еще до того он подпал под влияние просветительного движения Гаскалы, подобно многим своим ровесникам в черте оседлости. Он увлекался стихами Лебенсона-отца и его сына Михи Иосифа и усердно читал статьи в «еретических еврейских журналах», которые приходилось доставать тайным образом у одного местного еврея, получавшего новые еврейские книги и периодические издания. Первые познания по физике и естественным наукам Дубнов почерпнул из книги львовского просветителя Пинхуса Гурвица «Сефер га-Брит», которая появилась в 1797 году и служила чем-то вреде энциклопедии для нескольких поколений. С историей и географией он знакомился по компиляциям Кальмана Шульмана. Интерес к общему образованию быстро рос. В 1874 году Дубнов поступил в местное казенное еврейское училище, которое, однако, вскоре закрылось, и он был переведен с другими еврейскими мальчиками в русское приходское училище, где пробыл недолго. Потом учился в уездном училище, которое окончил в 1876 году. Последовали неудачные попытки продолжать образование сперва в виленском раввинском училище, потом в разных среднеучебных заведениях. Дубнов озаглавил этот период в своих воспоминаниях «Годы скитаний экстерна». Он закончился провалом на выпускном экзамене в классической гимназии в Петербурге в мае 1881 года.
Сорок лет спустя Дубнов описал свое состояние следующим образом: «Я вернулся в свою маленькую комнату, на пятом этаже грандиозного темного дома Лихачева на углу Екатерингофского и Вознесенского просп., и стал думать. Нужда, заботы, тревожное политическое положение, чрезмерное чтение книг и слишком ранняя литературная работа — все это мешало мне подготовиться к экзамену. Что же? Снова отложить экзамены на год? Но тут во мне поднялся внутренний протест. Пора положить конец мытарствам экстерна в погоне за аттестатом зрелости. Правда, без этой бумажки нельзя проникнуть в университет, но разве нельзя все университетское образование усвоить дома, и еще в более широком объеме, по классификации наук Канта или Спенсера? Разве нельзя себе устроить домашний университет, как это сделал Бокль? Ведь и мои кумиры, Миль и Спенсер, не окончили высшего учебного заведения. Наконец, можно совсем уехать заграницу и слушать лекции в Сорбонне. Диплом русского университета нужен мне для приобретения повсеместного права жительства в России, — но кто знает, суждено ли мне остаться в стране после погромов и манифеста реакции? Так созрело во мне решение, которое едва ли имело отрицательные последствия для моего умственного развития (приватно я изучил гораздо больше, чем курс одного университета), но обрекло меня на все бедствия бесправного еврея, не попавшего в разряд привилегированных. Может быть, так и нужно было: чтобы еврейский писатель не пользовался привилегиями диплома, а страдал наравне с массовым евреем и мог по собственному опыту изображать эти страдания в книгах «великого гнева» публициста и сдержанного пафоса историка».
В период первых погромов на юге России, летом 1881 года Дубнов вступил в литературу. Первые статьи появились в «Рассвете». Погромы вызвали эмиграционное движение. Многие направлялись в Америку, другие мечтали о Палестине. Был даже выдвинут проект переселения в Испанию. Дубнов поместил статью «Вопрос дня» в «Рассвете», которая послужила началом дискуссии по вопросу, куда эмигрировать — в Палестину, или Америку? Дубнов стоял за Америку и в этот ранний период русско-еврейской эмиграции предсказал будущее развитие еврейского массового центра в Соединенных Штатах. В 1882 году появились первые исторические очерки Дубнова. В одном из них, озаглавленном «Бедствия евреев на Украине в 1638— 1652 годах» («Рассвет», 1882) и подписанном псевдонимом С. Мстиславский, проведена параллель между погромами времен Хмельницкого и переживаниями евреев на юге России в начале 80-х годов. Во второй половине 1882 года Дубнов стал работать в журнале «Восход», где наряду с историческими и публицистическими статьями стали регулярно появляться его статьи по литературной критике. В то время он ратовал за религиозную реформу и резко осуждал национализм Смоленскина. Вслед за проблемой о религиозной реформе его занимал вопрос о гражданской эмансипации евреев, в связи с работами заседавшей в 1884 году Паленской комиссии по еврейскому вопросу. В своей статье «Последнее слово подсудимого еврейства» («Восход», 1884) Дубнов мог высказаться довольно открыто о политике русского правительства в еврейском вопросе, благодаря благоприятным цензурным условиям, которыми пользовался «Восход».
С осени 1884 года Дубнов жил в Мстиславле и посвящал значительную часть времени курсам своего домашнего университета, но в конце августа 1885 года его потянуло опять в столицу, чтобы продолжать публицистическую и историографическую деятельность. Он все больше втягивается в исторические изыскания. Годы 1887 и 1888 отмечены подготовительной работой для Истории Хасидизма, которая его занимала и в течении последующих двух лет. Она считается одним из интереснейших исторических сочинений Дубнова. В эти годы он опять живет в Мстиславле, разъезжая от времени до времени по юго-западному и западному краю. Постепенно назревают первые научно-литературные планы, в центре которых были подготовительные работы по истории польско-русского еврейства и проект учреждения Еврейского Историко-Этнографического Общества. Для выполнения этих задач Дубнов задумал в 1890 году переехать из провинциального Мстиславля в большой центр. Петербургский проект пришлось отбросить из-за отказа в праве жительства, и вот Дубнов переезжает в Одессу, которая в то время являлась центром русско-еврейской интеллигенции, быть может, в большей степени, чем Петербург.