Все эти соображения, разумеется, не меняют основного факта, что гитлеровский террор именно на евреев обрушился с сатанинской жестокостью исключительной силы, но ведь и совершенно исключительное, сатанинское явление и сам гитлеризм. Это катастрофический феномен кратковременного значения. Как землетрясение. Судить же о топографии местности в момент конвульсий землетрясения едва ли правильно. Вот почему гитлеризм не показателен ни с точки зрения еврейской, ни с общечеловеческой точки зрения. Это какой то уродливый выкидыш истории, от которого она с отвращением отвернет свое лицо.
5.
Зародышевой силой юдофобии мы привыкли считать иудея; на самом деле ее корневой основой является фобия. Не свойства, внешность, манеры, особенности, недостатки пороки евреев, замеченные созерцателем, внушают ему чувство неприязни или ненависти к объекту его беспристрастных наблюдений. Нет. Страстная от природы или воспитания расположенность к ненависти фиксируется на еврее независимо от его качеств и недостатков. Есть люди, влекомые к ненависти. Без нее они не могут жить, как другие люди не могут жить без любви. Это их хлеб насущный. Не всегда, конечно, но очень часто это люди в каком-нибудь отношении обиженные или несчастные — физически, эмоционально, экономически, социально. Неудачники с сильными раздражениями и деятельной волей. Их блуждающая ненависть остановится на том, что в каком-нибудь отношении выделяется — краской, тоном, формой. Что она фиксируется на евреях, где есть евреи, вполне естественно: тому причин есть много, но в данную минуту они не интересны; отмечу только одну из них, которая, на мой взгляд, играет большую роль — агасферова легенда!.. Эти люди, ищущие мишень для своей ненависти, не могут презреть мишень традиционную, заповедную. Они поверили антисемитам-родоначальникам и нашим собственным присяжным плакальщикам, что евреев всегда и всюду ненавидели... Замечательно, однако, что люди этого типа очень редко только антисемиты. Почти всегда они анти-кого-то еще. В одном случае, поляков или армян, в другом, католиков или черных, в третьем, англичан или протестантов. Это люди злобообильные.
Исходя из этого положения, следует признать, что в нормальное время, когда основы культурного порядка не потрясены, антисемиты могут составлять только незначительное меньшинство и не могут оказывать влияния на жизнь своей страны. Во-первых, потому, что ненавидящему меньшинству в этом случае всегда противоставляет себя более значительное, более уважаемое меньшинство, отвергающее ненависть во имя гуманитарных своих убеждений. А во-вторых, потому, что большинство народа не имеет никаких основательных побуждений следовать за ненавистниками. Если не из принципа, оно их отвергает во имя порядка. Вообще, большинство по самой натуре своей беззлобно-равнодушно. Оно инертно плывет по течению, законопослушно из удобства такого курса, занято личными делами, увлечено личными удовольствиями, не лишено нормальной дозы совести и в угоду агитатору не пропустит трамвая...
В виду того, что общество образуют представители большинства, а антисемиты в него только вкраплены, нет оснований признать христианское общество, в нормальном состоянии покоя, носителем антисемитизма. Наблюдение над реальной жизнью без предвзятости покажет нам, что в этом обществе нет отталкивания от евреев, ни инстинктивного, ни сознательного. Нет интенсивной вражды к еврейству, которое нам часто чудится в ряде житейских проявлений. И в Европе, и в Америке христианское большинство не отказывает в признании еврейским талантам, а выдающихся деятелей сцены и эстрады совершенно искренно любит, нередко с оттенком восторга. Еврей, принятый в обществе, редко, очень редко бывает в христианской гостиной «снобируем»; наоборот, если у него есть на то право — ум, остроумие, темперамент, такт — он нередко является в ней своего рода «любимцем». Это, конечно, более или менее изолированные явления, которые не определяют христианско-еврейских отношений, но они, без сомнения, составляют характерный противовес изолированным манифестациям меньшинственного антисемитизма.
Определяющей чертой христианско-еврейских отношений является не вражда, а отчужденность, глубина которой в разных странах, в разных кругах и в разных условиях сильно варьирует. Иногда она почти граничит с инстинктивным недружелюбием; иногда только поверхностно окрашивает отношения, почти близкие к равнодушной симпатии. Это не прямое отталкивание; это отсутствие влечения. Это без радости встреча, это разлука без печали... Отчужденность эта в известной степени естественна. Предварительно, однако, мы должны признать одну очень существенную истину, без признания которой мы ни одного явления правильно понять не сможем, ни одной мысли не сумеем ясно продумать, ни одного верного шага сделать будем не в состоянии. Истина эта очень простая: народы, среди которых мы живем, не чувствуют нас вполне своими сородичами. Мы остаемся для них особой породой, особой группой людей. Они могут относиться к нам самым дружелюбным образом, уважать и нас, и наши права, признавать за нами достоинства, но о том, что мы евреи, они не забывают ни одной минуты. Так что, для большинства населения мы элемент слишком «осязаемый», — этнически и психологически.
Точек отчуждения в течение прошлого накопилось очень много, и если мы хорошо запомним, что речь идет о большинствах, а не об элите наций, значение их представится чрезвычайно важным.
Начать надо, конечно, с религии. Никогда мы с христианскими согражданами нашими, и они с нами, не пережили ни одной общей религиозной эмоции. Это, может быть, более решительно отчуждало людей, чем те или другие религиозные расхождения. Не молились в одном и том же здании, не зажигали вместе свечей, не преклонялись, не плакали и не умилялись.
Не делили мы с ними и другой, очень сильной эмоции нееврейского общества в прошлые века — милитарной. Мы раньше не участвовали в их войнах, не любили этих войн, не поклонялись их героям, не считали это достойным делом. «Братство по оружию» для очень многих христиан было связью глубокой и нежной.
Мы были горожанами и торговцами. Деревня нигде города не любила; рабочий же человек не очень жаловал торговца.
В очень многих крупных городах мира мы сравнительно новые жители. Население еще помнит, как мы сходили с котомками с кораблей — чужаки, без языка, без средств. Заметило оно потом, как постепенно мы пускали корни, росли, ширились, одевались пышной листвой, цвели. В собственном своем положении они такой перемены не замечали, отчасти потому, что она не произошла, отчасти потому, что собственные успехи глаза не мозолят... Если даже скинуть со счетов элемент зависти, — замета чуждости от этого, без сомнения, отчетливее и ярче.
Очень большую роль, может быть, самую большую, играет в этой отчужденности разница культурных температур. Наш христианский согражданин, даже когда он сделался заправским горожанином, сохранил много привычек и вкусов деревенских. Атавистически, он в некотором смысле человек физических усилий, любитель спорта природный, не слишком большой данник абстракций, и едва ли привычный поклонник интеллектуальных утонченностей. Он ближе к природе, спокойнее, уравновешеннее, менее возбудим и менее нервен. Совсем иную линию образует эволюция еврея. Эмигрант, втянувшийся в тяжелый физический труд, атавистически все же спиритуалистичен. Мозг у него бдительный, в искрах и зигзагах. Восприимчивость его острая, реакция живая, нервная. Досуг его заполнен иными интересами, иные его удовлетворяют развлечения. Интеллектуальные его тяготения, на следующих ступенях развития, сложнее, острее, революционнее. Значительно различны и манеры. У нас они, вероятно, более экспансивны и меньше в них степенной тихости.
Каково нормальное отношение всякого человека к тому, что ему более или менее чуждо? — Равнодушие. Любовь, как и ненависть, требует побудительной причины. Ни у еврея, ни у христианина не бывает любви беспричинного зачатия. Если отвлечься от завета любви к ближнему, за что в сущности нееврею «любить» отвлеченного еврея, а еврею «любить» отвлеченного нееврея? Это чувство относится к области индивидуальных отношений. Икс любит Игрека. В культурной среде люди просто вежливы друг с другом, бывают любезными соседями, корректными деловыми партнерами — ничего больше от них обыкновенно не требуют.
Отчужденность в значительной степени исключает близкое социальное общение. Оно ведет к тому, что в Америке называют «антисемитизмом после шести часов вечера». Днем делали дела, торговали, вместе занимались политикой, приятельствовали, а когда наступил вечер и человек облачился в смокинг, или в домашний халат, между двумя мирами опустился занавес. Было бы странно отрицать, что в известной степени это нормально. До такой степени, что об этой отчужденности нельзя говорить, как об односторонней — она взаимная. Отдыхать от труда, беззаботно забавляться, легко подурачиться, посплетничать, поиграть — люди всех наций, евреи и неевреи, предпочитают в собственной, психологически родственной и в бытовом отношении привычной среде. Не совсем свой нарушает приятную интимность атмосферы. Самый блестящий гость, в конце концов, утомляет...
Еще один интересный психологический штрих наличен в христианско-еврейских отношениях, их тоже несколько осложняя. Это то, что, не чувствуя нас своими, христианские наши сограждане не чувствуют нас и чужими. Так что в отношении нас не практикуется общепринятая поза внимания к чужим, иностранцам, гастролерам... Мы и свои, и не свои. Двойственность. Это всегда смущает. Человеческая натура естественно стремится к единству, к ясности.
6.
Проявления отчужденности иногда, само собою разумеется, принимают не совсем приятные социальные формы и являются аномалией. В культурном и добропорядочном обществе она не должна существовать. Но из этого не следует, что к ней надо относиться драматически. Она для нас не унизительна. Болезнь эта не роковая — она излечима. В отличие от анти