семитизма, который, поскольку он сохраняется, нисколько не теряет в своей злобной интенсивности, всегда оставаясь исступленным, — отчужденность поддается влиянию времени и меняющихся условий жизни. Чувство родственности создается единством общих переживаний. Чем больше у людей общих воспоминаний, оставивших долгий след в душе, чем чаще они вместе чему то радовались и чему то печалились, чем памятней им какое-нибудь общее усилие, тем они чувствуют себя ближе и одинаковее. Благоприятная эволюция христиано-еврейских отношений в странах западной Европы объясняется не только эволюцией правовых понятий и учреждений; она еще в большей степени результат сближения евреев и христиан на многих поприщах совместной деятельности — практической, научной, артистической, политической, гуманитарной. Чем выше степень культуры, чем разнообразнее разветвлены ее истоки, чем чаще еврейские и христианские граждане боролись вместе, вместе теряли битвы и вместе праздновали победы, тем заметнее отмирало чувство отчужденности. Возьмем, для примера, французского еврея конца восемнадцатого века и конца девятнадцатого. Тогда века истории и событий их резко отделяли и ничто, кроме идей свободы и принципов равенства, их не объединяло. Связь книжная, неживая. Сто лет совместного культурного, политического, научного и художественного опыта сделали во сто раз больше для их сближения, чем декларация прав человека и гражданина.
Демократизация жизни народов должна содействовать ускорению процесса христианско-еврейского сближения. В прошлом большую роль в жизни народов играла их аристократия. В известном смысле это была наиболее международная группа консервативного мира. Народы общались и сближались в аристократических салонах. У евреев не было аристократии европейского толка. У них не было, таким образом, очень важного органа сближения с другими народами. С другой стороны, отчуждению сильно способствовала разница в культурном уровне христианских и еврейских масс того времени. Еврейские массы были чужды европейской культуре в не меньшей степени, чем массы христианские, но в то время, как у последних, вследствие этого, не было никакой культуры, кроме примитивно-религиозной, — у еврейских масс была умственная и философская культура весьма высокого уровня. Можно сказать прямо, что для сближения низших слоев еврейских и нееврейских почвы не было никакой. Отчуждение было столь же естественное, сколь и глубокое...
Новое время, выдвинувшее на авансцену жизни аристократию ума, знаний и талантов, а, с другой стороны, поднявшее уровень культуры всех народных масс, создает и будет создавать все больше и больше центров культурного контакта между евреями и не евреями. Каждый год, удлиняющий свиток общих воспоминаний и общих дел, углубляющий общие навыки одной и той же крепко утрамбованной бытовой колеи, нивелирующей манеры разноплеменного общества, немного подрывает старый фундамент этого отчуждения. Это неизбежный культурный процесс. Нормальное его развитие может быть нарушено только попытками грубой мимикрии и недостойного заискивания. Только сознательное, себя уважающее еврейство, непреклонное в своем самоутверждении и искреннее в своем стремлении к общечеловеческому единству, может войти гармонически и естественно в общество всех людей мира; не с миной мученика, фатальной жертвой ненавидящей его истории, не с укоризненной улыбкой горького безверия в справедливость, а со спокойным, ясным, хоть и страстным лицом древнего исторического народа, который делил со всем человечеством его трудную историческую долю, его тернистый путь восхождения от варварства к культуре, который сознает свое значение среди других народов, сознает свое право на равное место под солнцем и готов бороться за свои законные цели — не как тайный враг, а как друг, — но не лицеприятно, не робко, а со всей силой, с крайней решимостью, без намерения отступить, без мысли об отречении.
М. Вишняк. МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНВЕНЦИЯ ПРОТИВ АНТИСЕМИТИЗМА
«Если бы каждый воспринимал чужие обиды, как свои собственные, и взял решительно в свои руки защиту тех, кого он видит в угнетении, — не было бы столько злых, а те, кто стали таковыми, сделались бы менее предприимчивы».
Менард (342—292 до христианской эры)
Юдофобия, которая за последние 65 лет стала называться антисемитизмом, это — затянувшийся на 25 веков социальнопсихологический комплекс, выражающийся в возбуждении вражды и отталкивания от евреев, как евреев, путем их диффамирования, т. е. обесчещения, опозорения, нанесения оскорблений. Диффамирование составляет ближайшую задачу антисемитизма и вместе с тем служит путем и средством для ограничений евреев в порядке фактическом или правовом.
Нужна ли борьба против антисемитизма и, если самая борьба нужна, — нужна и возможна ли она юридическими средствами, в частности мерами международного порядка? К этим трем вопросам и ответам может быть, в сущности, сведена вся занимающая нас здесь проблема — вся система аргументов за и против международной конвенции для борьбы с антисемитизмом.
Нужно ли бороться с антисемитизмом?
Самый вопрос может показаться странным и излишним. Но вот небезызвестный конгрессмен Гамильтон Фиш заявил недавно (6.IV.43) в палате представителей: «антисемитизм чужд американизму, но я не знаю такого федерального закона или конституционного постановления, которые запрещают свободу обсуждения расовых и религиозных проблем». — Достаточно включить антисемитскую пропаганду в сферу «обсуждения расовых и религиозных проблем», и первичное право демократии — свобода критики — легализует антисемитизм даже в Соединенных Штатах.
Точка зрения Фиша характерна не только для него или для приверженцев антисемитизма. Мы встречаем тот же взгляд и у евреев в Америке. Перед нами напечатанный документ, представленный в судебную инстанцию от имени четырех главных еврейских общественных организаций в Соединенных Штатах — «Америкен Джуиш Комити», «Америкен Джуиш Конгресс», «Америкен Лейбор Комити» и «Бне Брит». Документ датирован октябрем 1941 года, и в нем адвокат пишет: «упразднение антисемитской проповеди законодательными мерами противоречит нашим (?) представлениям о свободе выражений». — Не будем останавливаться на особых обстоятельствах дела, которые побудили защитника еврейских интересов прибегнуть к такого рода аргументации. Отметим только, что апелляционный суд большинством голосов признал, что обвинение кого-либо в антисемитизме или расовом предубеждении подвергает такое лицо ненависти, презрению и осмеянию, — т. е. само по себе является диффамацией.
Существует и другой — радикальный — взгляд на вещи, лишающий борьбу с антисемитизмом особого смысла. Согласно этому взгляду, антисемитизм — детище капитализма и докапиталистической эпохи. С исчезновением последней по времени стадии капитализма — фашизма и нацизма, — исчезнет сам собою, на следующий день после победы над осью и утверждения социализма, и антисемитизм. Усилия надлежит, поэтому, сосредоточить на победе над осью и утверждении социализма, а не на борьбе против антисемитизма.
Так ли это?
* * *
Как высоко ни расценивать освободительный характер нынешней войны — ас каждым днем, приближающим нас к победе, все больше возникает оснований для сомнения и скептицизма относительно будущих возможностей, — нельзя все же предполагать, что с победоносным завершением войны водворится рай на земле, и люди, расы, народы, исповедания, языки, былые распри позабыв, сольются в единую и дружную семью. Было бы противно индивидуальной и массовой психологии, чтобы все бывшее стало не бывшим и все пережитое было бы вычеркнуто из памяти людей и народов, — как жертв, так и их мучителей. Было бы, с другой стороны, и антиисторичным все происшедшее за последние десятилетия сводить к одной злой и преступной воле диктаторов. У после, них было и свое, очень большое окружение, за которым стояли, увы, и активно поддерживавшие их широкие народные массы, обольщенные и обманутые, но все же действовавшие солидарно с насильниками.
Для ближайшего, исторически обозримого периода, приходится, поэтому, исходить из того, что антисемитизм и вообще диффамация по мотивам расы, религии, цвета кожи и т. п. переживут и войну, и победу. Антисемитизм примет, может быть, менее вызывающие формы; где его культивировали по преимуществу официальные круги, — он может перекочевать в общественные круги и низы; в других странах, наоборот, — подняться снизу вверх или на время вовсе скрыться с горизонта и уйти в подполье, в ожидании более благоприятной конъюнктуры и легальных возможностей; Но безвозвратно и окончательно антисемитизм, конечно, не исчезнет с сегодня на завтра и после победы демократии. История и психология не знает таких чудесных превращений людских нравов и общественных учреждений.
В порядке дальнего прицела нельзя, конечно, не рассчитывать на перевоспитание людей и, в частности, сложившегося ныне типа Homo Naziensis. Но в порядке организации правопорядка до того, как такое перевоспитание принесет через 2—3 поколения плоды, нельзя, не будучи сторонником непротивления злу, отвергать значения и необходимости правовых средств и санкций. Нельзя и деяния диффаматоров приравнивать к «злу», причиняемому государственным аппаратом для защиты пострадавших от диффамации.
И самый крайний радикализм не страхует от антисемитизма, как и революция — в прошлом и будущем — отнюдь не гарантирует того, что дискриминация и диффамация меньшинств веры, расы, цвета кожи могут быть сметены окончательно и бесповоротно. Можно привести множество свидетельств тому, как самые замечательные и передовые умы оказывались во власти антисемитизма. Ограничимся одной иллюстрацией из практики нового времени, недостаточно широко известной.
Андрэ Жид по всей справедливости считался одним из корифеев французской изящной литературы ХХ-го века, одним из первых ее светил. Иностранцы — возьмите недавно вышедшую биографию Жида, написанную Клаусом Маном, сыном Томаса Мана, — называют Жида «наиболее выдающимся современным автором», «Моралистом с художественным гением», «чье бессмертие обеспечено». Жид был известен крайним радикализмом во многих областях жизни; а политически он был связан со всем «крайним левым», что только было во Франции ХХ-го века. Одно время он сделался даже приверженцем и попутчиком большевизма. Он дружил с Леоном Блюмом, часто, с юношеских лет и до самой французской катастрофы, бывал у Блюма дома, был его конфидентом, одно время соредактором и т. д. В начале 1940 года Жид опубликовал свой дневник за 40 лет — громадный том, свыше тысячи страниц. И здесь Жид оказывается не только личным ненавистником Блюма, но и «культурным» антисемитом. Он отрицает за «пришлыми» во Францию литераторами-евреями право считаться французскими писателями. Порто Риш, Блюм и другие авторы, вошедшие во французскую литературу, критику, театр, не писавшие никогда на другом языке, кроме французского, по мнению Жида, — не французские писатели и не могут на то претендовать. «Какое имеет для меня значение, что литература моей страны обогатится, если это будет в ущерб ее значению. Лучше исчезнуть, когда у француза не оказалось бы больше сил, чем предоставить неучу игра