Еврейский мир. Сборник 1944 года — страница 29 из 88

Их произведения довольно естественно укладываются в рамки трех различных периодов жизни русского еврейства: дореволюционная эпоха, годы кризиса, вызванного революцией, и, наконец, советская современность.

О прошлом пишут и Островер («Река меняет русло»), и Михаил Козаков в своих рассказах о еврейской буржуазии, и Ройзман, и Бройде, и Вайсенберг, и Липскеров, и Штительман в интересной «Повести о детстве», носящей следы слияния Ш.-Алейхема и Финк. Но лучшим изобразителем черты оседлости еврейского местечка является, несомненно, Давид Хаит, начавший писать еще в 1922 году и выпустивший пять томов сочинений. Он неизменно изображал мелкого ремесленника, его изнурительный труд и редкие радости. В полутемных подвалах юго-западного края портные, переплетчики и шорники тянутся изо всех сил, чтобы вывести в люди своих хилых детей, — а дети мечтают о невозможном, сходят с ума, влюбляются в православие, или бросаются с головой в революционное движение. Этот разлад между двумя поколениями на пороге революции — основная тема Хаита. О ней — рассказ, сразу его выдвинувший — «Первая любовь Натана».

Отец отдает Натана в гимназию, но сын учится плохо. «Ты — пожиратель бубликов и моей жизни, — говорит отец: я — харкать кровью, я — шить сапоги, а ты — думать и не делать? Болячка, горе, ужас!» Но Натан ничего не слышит. Ему 13 лет, и он влюблен в белокурую гимназистку Галю Заозерскую. На бульваре он подходит к ней: «Простите за нахальство, разрешите проводить Вас». Он живет в сладком тумане и видит во сне голубые глаза. Ничто не трогает его: ни побои отца, ни то, что его сперва оставляют на второй год, а затем и выгоняют из гимназии. Отец, отхлестав его ремнем, плачет и отдает нерадивого сына на службу в контору. Но и там Натан пачкает книги заказов и пишет на разграфленных листах «Галя».

В пасхальную ночь Галя ведет его в церковь. И когда все христосуются, она узнает, что он еврей. Она отталкивает Натана и кричит: «Уходи, мы враги!»

На жестком тюфячке в комнатке, пахнущей кожей и колодками, Натан стонет: «Галя». Отец слышит это ненавистное имя и, не вытерпев, сталкивает сына вниз, в подвал. «Натана ослепила тьма. Тьма была крепкая и тяжелая, как стена, и во тьме ушла первая любовь Натана».

Ряд героев Хаита несколько напоминает коммерсанта неудачника и лишнего человека, Бейнеша Рубинштейна из романов и рассказов Бергельсона. Во всех своих произведениях Хаит показывает разложение традиционных устоев еврейского быта. Старое еврейство распадается, и «дети» ниспровергают богов, которым поклонялись «отцы». Этот процесс отлично показан в «Повести о детстве» Штительмана, в которой выведена семья Гельдиных и старозаветный мудрец Мойше Доля, утешающий, что «за тяжкой пятницей придет легкая суббота». Впрочем, его оптимизм не имеет успеха. У Гольдиных постоянные несчастья и истории, и вся семья беспрестанно жалуется и стонет. Маленькому Семе надоели эти «охи». Неужели еврей не может без охов? Он не желает быть ни резником, ни раввином. Он мечтает об ином существовании, он хочет вырваться из узких рамок семьи, хедера, ограниченности. Его тянет широкая, заманчивая русская жизнь.

Революция наносит смертельный удар местечковому укладу, семейной скрепе, религиозным и бытовым установлениям. Начинается эпоха смуты и разрушения основ. Хаит посвятил ей лучшие свои повести. В одной из них («Кровь») Леонид, сын разоренного революцией «мелкого буржуя», разрывает с родителями и едет в Москву. Он — революционный художник, он и знать не желает ни отца, ни матери, которая тайком поджидает на вокзале прохода поезда, везущего блудного сына в Крым. Остановка — три минуты, на три минуты будет ей дано счастье свиданья. Отец крепится, но также старается хоть мельком увидеть сына, которого он проклял. А Леонид открывает в себе то, что он так ненавидит в отце: необузданную ярость, тяжелый характер, упрямство и фанатизм. И он лучше понимает тех, с кем связан узами крови и наследственности.

Хаит внимательно анализирует экономические последствия революции, разрушающей класс мелких еврейских торговцев и ремесленников, не говоря уже о средней буржуазии, встречающей новый строй с враждебными чувствами. «Дом на песке» — так называется повесть Хаита, рисующая старого закройщика Кранцля, который достиг богатства. Семья его разбредается как раз в тот момент, когда осуществлены его мечты о почете и собственном доме. Неугомонный дух упорства и силы воли, позволивший старику Кранцлю пройти через все мытарства еврейского бесправия, с новой энергией воскресает в его детях. Но только они — против религии предков, против опыта хитрости и осторожности Кранцля, против заветов его родственников. Все рушится, один сын — революционер, другой бредит стихами и театром. Когда семья собирается за столом на сейдер и отец читает горькие слова Агады — «и палило солнце, и шел, изнывая от жажды и голода, народ израильский» — дети его не слушают, они говорят о Государственной Думе, дочь Полина мечтает о французских духах и нарядах. И революция только дает сигнал ко всеобщей атаке: дом на песке разваливается, как строение из карт.

Та же судьба постигает портного Брондеса («Семья Бориса Брондеса»), имевшего множество детей и испытавшего столько же несчастий. Он накопил деньги и открыл магазин — его обокрали. Открыл снова — пожар. Беды и болезни оглушали его неистощимым ливнем. Он вздымал к небу руки, исколотые иглой, и восклицал: «еврейское счастье!» В доме ссоры и борьба. Дети растут, удачно перепрыгивая через заграждения «процентной нормы». Но они живут в ином мире, чем родители, которые во всем себе отказывали, чтобы дать им воспитание и место в жизни. Напрасными оказались жертвы Брондеса и больной его жены. Дети отбрасывают родительские заветы. Когда приходит революция, сын Исидор делается комиссаром, а Семен, мучимый противоречиями «дикой жизни», кончает жизнь самоубийством.

Прежние еврейские писатели тоже описывали борьбу отцов и детей, но они рассказывали по преимуществу о тяге молодежи к свету и знанию, о их восстании против религиозных предписаний и физического и морального гетто. Хаит и его товарищи описывают совсем иной процесс. В годы революции произошел двойной кризис: были разрушены быт, формы существования и экономические основы определенного слоя еврейского населения, разразилась социальная трагедия, в которую были вовлечены миллионы людей, и еврей черты оседлости, тот самый маленький человек, который родился в конце 70 или начале 80-х годов прошлого столетия и для которого кишиневский погром и процесс Бэйлиса — не древняя история, а трепетные страницы его собственного существования, — этот человек очутился в совершенно непривычных и для него страшных условиях жизни. А его дети не только не испытали сожаления при виде всеобщей ломки и кровавого передела, а с восторгом кинулись во всероссийское движение, гордо заявляя себя русскими гражданами, советскими деятелями, а вовсе не сынами Израиля.

Политическая эмансипация, равноправие, принесенные революцией, прежде всего отразились губительным образом на еврейских традициях и религии. Они привели к огромному процессу ассимиляции. Множество произведений еврейско-русских писателей посвящены именно этому вовлечению евреев во всероссийский поток. В рассказах Д. Бергельсона, напечатанных незадолго до войны, очень хорошо показан этот путь превращения провинциального еврея в советского человека. Особенно удачна история Абы, — балагулы и сына балагулы, пытающегося пробраться к своей невесте, девке из постоялого двора, сквозь линии петлюровцев, красных казаков и всяких иных участников гражданской войны. Аба неохотно помогает большевикам, но затем втягивается в борьбу, поступает в полк и становится красным бойцом. Доктор Мендель, в рассказе «Абрамович» хочет убить себя, узнав, что его жена и ребенок погибли во время гадаймацкого погрома. Но вокруг него кипит новая жизнь, идет перестройка огромной страны, и доктор Мендель считает себя обязанным принять участие в общей работе: она приведет к той жизни, при которой станут невозможны погромы.

Распад традиционного еврейского быта, и особенно религиозного уклада в средней буржуазии, описан в рассказах Льва Вайсенберга. Он изображает семью, в которой родители еще молятся Богу Израиля, а сын с удивлением смотрит на ящички, обшитые черной телячьей кожей с ремешками, и не понимает, почему они вызывают благоговение деда. Когда еврейская и православная Пасха совпадают, в печи — деревянная ложка с крошками хлеба, в столовой маца, но в кладовке кулич. На Кавказе еврейский мальчик празднует и Иом Кипур, и Рождество и тюркский Курбан Байрам. Богов много, они смешались, и, сойдя на землю, стали бренными и смертными. А вместе с их закатом, погибают и черты еврейской отчужденности и замкнутости.

Революция позволяет еврейству выйти на русский простор. Что ждет его в этой новой жизни? Поэт Иосиф Уткин в поэме, приобретшей широкую известность («Повесть о рыжем Мотеле, господине инспекторе, раввине Исае и комиссаре Блох»), попытался дать ответ на этот вопрос.

Рыжий Мотеле — бедный портной, трясущийся перед околоточным и инспектором. Правда, нрав у него веселый, и он «себе шьет и шьет», кладя заплату за заплатой на продранные штаны, но жизнь его не легка, и он, бедняк, не может жениться на любимой девушке, потому что она — дочь раввина. Когда разражается революция, господин инспектор прячется, как затравленный зверь, в синагоге — смятение, потрясенный всеобщим безбожием раввин умер, а Мотеле сделался комиссаром. Он участвует в гражданской войне, защищая свою и общую свободу, а затем, сменив ружье на иголку, опять принимается за шитье. Но труд его — обновленный, труд гражданина, и красноармеец, подав ему руку, скажет: «здравствуй, товарищ еврей, бывшая жидовская морда». В этой символической фразе — вся разница между прошлым и настоящим: в единстве трудящихся настала новая эпоха равенства и свободы для «бывших жидовских морд».

Об этом перевороте говорит и М. Светлов в поэме «Хлеб». Старик Либерзон — ортодоксальный еврей и «буржуй». Сын его Моисей уходит в Красную Армию, где встречает Ивана, сына бывшего погромщика Игната Можаева. Перед боем, в котором ему предстоит погибнуть, Моисей вспоминает об отце: