чной литературе евреев.
Самый факт изучения всех литературных документов на стольких языках требует исключительного прилежания, глубокой любви к народу и его творчеству и сверхчеловеческой работоспособности. А что сказать о самом факте писания истории столь многосторонней и многоязычной литературы? Несмотря на то, что у него из-за работы на фабрике оставалось мало времени, он успел к 1927 году закончить первые четыре тома, охватывающие время от начала арабско-испанского периода до начала Гаскалы. Он их написал по-русски, а затем их переработал и заново написал по-еврейски. В 1929 году началось печатание истории в Вильне и до 1937 года вышло 8 томов (десять частей) из задуманных десяти томов. Восьмой том кончается историей литературы первой половины 19-го века. В 1938 году С. Цинберг был арестован и те тома, которые должны были довести историю литературы у евреев до первой мировой войны, не были опубликованы. Остается вопрос: были ли они готовы в рукописи? Ему посчастливилось увидеть восемь томов своего монументального труда напечатанными и первые три тома во втором издании. Но то, что ему удалось опубликовать, достаточно крупно, чтобы имя С. Цинберга сохранилось навсегда в еврейской истории.
Сама задача, которую он себе поставил, необычайно велика и он это хорошо знал. «Писать, говорит он в предисловии, самостоятельно-научный труд на основе первоисточников и собственных исследований, который должен обнять все литературное творчество еврейского народа на протяжении большого периода его культурно-сознательной жизни, — это сверх сил для одного человека, для одинокого исследователя». В виду этого он продолжает: «Мы себе поставили более ограниченную задачу — познакомить читателя с позднейшим периодом истории еврейской литературы — с периодом, который обнимает приблизительно около тысячи лет — так наз. европейский период, начинающийся с момента, когда европейское еврейство, т. е. еврейские центры, образовавшиеся в разных европейских странах, выступают впервые, как самостоятельный культурный фактор и начинают участвовать в строительстве национальной литературы».
Вот эта более «ограниченная задача», которую себе поставил Цинберг в своем труде, является все еще грандиозной. Ведь речь идет о литературной жизни евреев на протяжении более чем тысячи лет. И мы в данном случае имеем дело не только с чисто литературным трудом. Речь идет о всей еврейской культурной жизни, не только о литературе. «Мы ставим себе задачу дать по возможности полную картину всего еврейского духовного и культурного творчества на протяжении указанного периода. Мы, поэтому, не ограничимся историей так наз. изящной литературы. Развитие литературных форм будет исследовано на основе всей культурной еврейской жизни с, ее духовными и общественными стремлениями и в тесной связи с общеевропейской культурой той эпохи».
Собственно говоря, история литературы и не может быть иначе написана. «Формальный метод», с которым можно мало что сделать по отношению к литературе еврейского народа», по мнению С. Цинберга, недостаточен, когда речь идет об. эволюции всей литературы, а не только об отдельных творениях и отдельных писателях.
В отдельном творении, как и у отдельного писателя, важно новое, своеобразное, отличающее данное творение от другого, то, что делает данного писателя отличным от других писателей. В литературе же целого поколения, целой эпохи, важно не только различие, но и сходство, существующее между различными творениями и различными творцами: и поскольку речь идет о сходстве, играют уже большую роль общая атмосфера, совместная культура, общий дух времени. В виду этого не было надобности считать это особенностью еврейского народа, как это сделал покойный исследователь. История всякой литературы, поскольку она не критика, а именно история литературы, должна быть «историей общественных и идейных движений». Она должна стать историей культуры и из-за этого она не перестает быть и историей литературы.
Правда, что история литературы, с анализом творений, в которых индивидуальность и оригинальность играют чрезвычайную роль, не может быть снижена до истории культуры, представляющей собой историю жизни масс и коллективного творчества. Но, если история литературы не есть и не может быть только историей культуры, она на самом деле должна быть также и историей культуры. Следуя этому принципу, С. Цинберг анализирует и описывает все литературные явления, которые «имели то или иное влияние на развитие еврейской культуры и еврейской мысли». Такие творения, как «Сейфер Хассидим» или «Шулхан Арух», не были литературными трудами в буквальном смысле этого слова; философия Аристотеля или Спинозы, конечно, не относятся к истории литературы у евреев. Но так как они имели влияние на развитие еврейской мысли, Цинберг их также описывает и разъясняет.
Эта широкая культурная и историческая интерпретация еврейского литературного развития делает задачу Цинберга невероятно широкой и крупной. Если бы он элемент истории культуры совсем исключил, то объем его материала был бы тем не менее необычайно обширен. Ведь, он пишет не историю древнееврейской, или арамейской, или еврейской литературы, а историю литературы у евреев, а это — история, не ограничивающаяся трудами, созданными нашим многоязычным народом на трех национальных языках: древнееврейском, арамейском и идиш. С. Цинберг в свою историю включает часть того, что еврейские поэты и мыслители создали в качестве таковых на арабском языке, впоследствии на немецком языке и на других нееврейских языках. Задача Цинберга была дать нам полную картину всего многоязычного еврейского творчества на протяжении последних тысячи лет. Понятно, что в эту задачу не входило стремление дать «справочник» такого рода, в котором ни один еврейский писатель не отсутствовал бы. «Наша задача, пишет он — познакомить читателя только с важными и значительными произведениями в сфере еврейского творчества».
Как же Цинберг систематизировал все эти важные и значительные литературные произведения? Он это сделал, во-первых, в хронологическом порядке; во-вторых, по признаку географических центров, возникавших во время европейского периода нашей истории; в-третьих, — по языку (иврит, арамейский и идиш). То обстоятельство, что он пользовался тремя такими различными принципами классификации, привело к тому, что ему было трудно строго сохранить чистоту каждого из этих принципов. Возможно, что с точки зрения ясности и цельности исторической картины было бы лучше держаться ближе не метода распределения по центрам, коим пользовался С. Дубнов, а методом хронологического распределения по эпохам, коим пользовались Грец и другие еврейские историки. Я этим хочу сказать, что, может быть, было бы лучше держаться известной исторической эпохи, рассказать обо всем, что было сделано евреями в течение этого периода в литературном отношении во всех странах и на всех языках. Это дало бы нам полную картину литературы у евреев в данную эпоху. Пусть тот или другой местный еврейский коллектив занимал доминирующее положение в ту или иную эпоху, все же у евреев постоянно была известная связь между отдельными центрами. Литература у евреев почти всегда была не литературой местного характера, а мировой литературой, на двух или многих языках — подобно тому, как еврейский народ уже давно сделался мировым народом двух или многоязычным. Этот экстерриториальный характер литературы у евреев был бы ярче, если бы при распределении материала основным принципом был не принцип места, а принцип времени.
Важнее, чем распределение материала, понимание его. Как объясняет Цинберг историю литературы у евреев? Имеет ли он определенную философию истории вообще и истории литературы в частности? Ищет ли он в литературном творчестве влияние экономических; или влияние идеологических факторов? Интересует ли его больше роль коллектива (класса, народа), или роль отдельной творческой личности? На эти вопросы не так легко ответить, — просто потому, что Цинберг этой проблемой мало занимается. Его больше всего занимает описание важнейших литературных произведений в ту или иную эпоху, а не объяснение причин, приведших к ним. Вопрос, что произошло, его больше интересует, чем вопрос почему. В качестве исторического составителя обзора Цинберг превосходен. Он обращается к первоисточникам и он знает, какой материал необходимо включить, он умеет отличать главное от второстепенного — и в этом его наибольшая заслуга. Тем не менее он дает иногда объяснения и некоторые комментарии, которые нам позволяют сделать заключение, что Цинберг был очень далек от марксистского понимания истории. В некоторых местах он описывает экономические условия, но он больше всего заинтересован в чисто идеологических концепциях. Он пишет в своем предисловии к первому тому:
«Основной мотив, жизненный нерв еврейской литературы — это мучительный вопрос о смысле и цели жизни. Во имя чего живет человек? В чем его цель? Чем могут быть оправданы великая трагедия человека, бесконечные страдания «избранного народа»? Как объяснить и как понять трагическую загадку мира? Основной мотив глубочайшего поэтического произведения, «Книги Иова», переданного нам предыдущими поколениями в наследство — могучий протест против несправедливого порядка мира, против невинных человеческих страданий и напрасно пролитых слез — этот основной мотив звучит во многих произведениях еврейской литературы в средние века».
Не только эта общая проблема еврейской литературы является для Цинберга чисто идеологическим объектом, объектом морали и философии жизни, но и другие, более специфические проблемы им рассматриваются в свете и в перспективе чисто духовных влияний. Например, откуда берет свое начало «Золотая эпоха» в истории (ив истории литературы) испанских евреев? Каковы причины, вызвавшие сначала расцвет, а впоследствии упадок арабско-еврейской литературы в Испании? В отличие от таких историков, как д-р Шипер и д-р А. Гинцбург, объясняющих духовное возрождение испанских евреев, как результат их социально-экономического расцвета, Цинберг находит другие причины. Он пишет: «Под влиянием богатого и изящного арабского языка у испанских евреев развился тонкий и благородный вкус и чувство красоты, что привело к тому, что евреи стали интересоваться чисто поэтическими богатствами Библии и ее языка. Арабская поэзия в Испании расцвела пышным цветом — у евреев появилось желание попытаться создать на языке пророков не только религиозную поэзию, но и светские поэтические произведения, и они стали пользоваться формами и правилами арабского поэтического творчества». Это кажется немного односторонним объяснением. Этот метод объяснений Цинберг применяет и во втором томе, где говорится уже не об Испании, а о германско-французском еврейском центре. Этот центр в средние века не выделялся в сфере светской культуры, и это, по мнению Цинберга, объясняется тем, что германо-французские евреи жили в «грубой и некультурной нееврейской среде». Получается, таким образом, впечатление, что другие народы, а не мы определяли не только нашу экономическую и правовую судьбу, но что и историю нашей духовной жизни, а также историю нашей литературы, делали не мы сами, а другие народы. Если у нас был период расцвета, то он был