Эти сведения из России, разумеется, еще более укрепили желание Герцля поехать в Петербург. 8-го июля 1903 года он обратился с письмом к одной своей знакомой даме в Петербурге, сильно интересовавшейся сионистским движением и находившейся в дружеских отношениях с Плеве. Герцль просил ее помочь ему в его желании видеться с русским министром. Письмо было предано Плеве и тот согласился. Письмо Герцля на немецком языке находится среди бумаг, имеющихся в архиве Департамента Полиции. Из оригинального текста и русского перевода, который находится тут же, нельзя усмотреть, кому было письмо Герцля адресовано. По-видимому, даже в Департаменте Полиции не знали имени той дамы, которая получила письмо. Из отдельных пометок в «дневниках» Герцля мы узнаем, что его петербургская корреспондентка была пожилая дама, польская аристократка, мадам Паулина Корвин-Пиотровская. С некоторыми сокращениями текст письма Герцля следующий:
«...по поводу нашего сионистского движения, к которому
Вы проявляете столь дружеское внимание, я, к сожалению, не могу Вам сообщить ничего хорошего. Наши стремления, к сожалению, оцениваются неправильно как раз в тех местах, где они должны были бы быть лучше всего поняты. При таких обстоятельствах очень трудно будет предпринять что-нибудь крупное. За последнее время я пробовал найти активную помощь, так как я полагал, что в правительственных кругах теперь поймут, что наши аргументы правильны и что имеется только одно разрешение еврейского вопроса. Я написал Плеве и Победоносцеву и просил их устроить аудиенцию у царя». Герцль далее объясняет, что он этими письмами имел в виду две цели. Во первых, самый факт аудиенции у царя дал бы известное успокоение еврейству в России, которое в результате Кишиневских событий было столь взбудоражено, а, во вторых, Герцль надеялся, что он во время аудиенции получит возможность ознакомить Плеве с его планом урегулированной эмиграции и попросит его содействия. «К сожалению, однако, пишет он дальше, я от моего друга, баронессы Суттнер, получил известие, что царь меня не примет. Тем временем настроение немного успокоилось, но у меня осталось другое пожелание: подробно переговорить с Плеве относительно регулирования эмиграции и заинтересовать этого всемогущего русского Вельможу в этом проекте, осуществление которого могло бы рассматриваться во всех отношениях, как облегчение ситуации.
Я, однако, не могу решиться еще раз обратиться к министру, так как он мне до сих пор не ответил на мое письмо от 23-го мая. Я, конечно, понимаю, что при его положении он не может мне сразу ответить; с другой стороны, я боюсь, что это будет нескромно с моей стороны, если я ему еще раз напишу. Я вспомнил, что Вы знакомы с Плеве. Если для Вас это не трудно, я просил бы Вас узнать у него, хочет ли он меня видеть. Я приеду в Петербург в любое время по его желанию».
Через несколько дней Герцль получил от госпожи Корвин-Пиотровской сообщение, что Плеве охотно его примет и что он может приехать в Петербург. Только что процитированное письмо, которое она получила от Герцля, Плеве передал директору Департамента Полиции Лопухину, дабы он сделал необходимые распоряжения. Они были необходимы потому, что, согласно закону, Герцль, как иностранный еврей, не имел права жительства в России. 14-го июля Лопухин письменно дал следующее предписание: «Я прошу сделать перевод прилагаемого при сем письма. Его автор, известный сионист Герцль, приедет на основании разрешения министра в Петербург. Нужно распорядиться о том, чтобы он, как на границе, так и в Петербурге, не имел, в качестве еврея, никаких затруднений». Несколько дней позже Лопухин предписал: «нужно сообщить Герцлю о полученном им разрешении». 18-го июля Департамент Полиции просил письменно русского консула в Вене сообщить «иностранному подданному, доктору Теодору Герцлю, который принадлежит к еврейскому вероисповеданию, что господин министр внутренних дел счел возможным разрешить ему приезд в Петербург». Одновременно петербургский градоначальник получил предписание не ставить никаких затруднений во время пребывания Герцля в Петербурге. В Департаменте Полиции точно не знали, когда Герцль переедет границу, вследствие этого было разослано ко всем жандармским управлениям на всех пограничных станциях предписание о беспрепятственном въезде Герцля в Россию.
23-го июля Герцль в сопровождении русского сиониста доктора Н. Каценеленсона из Либавы выехал из Вены в Петербург. В виду тех тяжелых условий, в которых в те времена находились сионистские организации в России, и во избежание возможных демонстраций поездка Герцля держалась в тайне. Знали об этом только несколько доверенных лиц. В Варшаве, где Герцль провел всего несколько часов, между одним поездом и другим, его ожидали на вокзале известный сионистский деятель Ясиновский, редактор еврейской газеты «Гацефира» Наум Соколов и некоторые еврейские писатели, случайно узнавшие об его поездке. На вокзале в Вильно, где поезд имел остановку всего лишь 12 минут, Герцля встречали главари еврейской общины с некоторыми раввинами, дамы же поднесли ему букет цветов. 25-го июля утром Герцль был уже в Петербурге.
Первый визит был, конечно, к госпоже Корвин-Пиотровской. Она уже имела письмо от Плеве, в котором он приглашал Герцля к себе в министерство на следующее утро. Беседа Плеве с вождем сионистского движения продолжалась час с четвертью. Об этой беседе не имеется никаких письменных следов в архивных документах министерства Внутренних Дел. Герцль же в своих «дневниках» передает главное содержание их разговора. «Еврейский вопрос, сказал Плеве, не является для нас жизненным вопросом, но, тем не менее, это очень важный вопрос и мы стараемся разрешить его правильным путем. Другим правительствам и общественному мнению заграницей легко делать нам упреки за отношение к нашим евреям. Но если б речь шла о том, чтобы впустить в свои страны 2—3 миллиона бедных евреев, они бы иначе заговорили... Русское государство должно желать, чтобы его население было однородным. Конечно, мы понимаем, что мы не в состоянии уничтожить все различия в вере и языке, но что мы требуем от всех народов в нашей стране, в том числе и от евреев, это — патриотическое отношение к русскому государству. Мы желаем их ассимилировать, но ассимиляция еврейского населения идет очень медленно... Я не враг евреев. Я их знаю очень хорошо, я провел среди них мои юношеские годы в Варшаве, я в детстве постоянно играл с еврейскими детьми и среди друзей моей юности были и евреи. Я хотел бы поэтому с большой охотой сделать что-нибудь для евреев. Я не хочу отрицать, продолжал Плеве, того, что положение русских евреев не является счастливым. Если б я был евреем, я, вероятно, был бы также врагом правительства. В виду этого образование еврейского государства, которое могло бы вместить несколько миллионов евреев, было бы для нас чрезвычайно желательным. Это, однако, не означает, что мы хотим потерять всех наших евреев. Интеллигентные и состоятельные элементы, могущие ассимилироваться, мы охотно оставили бы у себя, от бедных же и мало культурных мы бы охотно избавились.
Ваше сионистское движение было нам симпатично, поскольку его целью была эмиграция. Вам не нужно передо мною обосновывать задачи Вашего движения. Я ему сочувствую, но со времени сионистской конференции в Минске (она произошла летом 1902 года) мы замечаем большие изменения. Теперь речь идет не столько о палестинском сионизме, как об еврейской культуре, организации, национализации. Нам это не подходит. Но сионистское стремление в его настоящем смысле, стремление создать в Палестине политический центр для еврейской иммиграции, мы готовы поддержать».
В беседе далее обсуждался вопрос: в чем может выразиться эта поддержка? Герцль высказал пожелание, чтобы русское правительство: 1) содействовало получению у турецкого султана «чартера» на Палестину; 2) поддержало в финансовом отношении эмиграцию, употребляя на эти цели средства из сумм, поступающих из обложения евреев (коробочный сбор) и 3) чтобы оно облегчило организацию сионистских союзов на основе базельской программы. Герцль при этом подчеркнул, что правительство должно одновременно принять меры к облегчению положения евреев в самой России, как, например, расширить границы черты оседлости и позволить евреям покупать небольшие, участки земли, дабы они могли заняться земледелием. Плеве принципиально согласился с этими пожеланиями. Герцль выразил пожелание, чтобы результаты их беседы были формулированы в письменной форме. Плеве обещал ему это сделать.
На следующий день Герцль был у министра финансов Витте, к которому Плеве дал ему рекомендательное письмо. Разумеется, Витте, как и Плеве, уверял иностранного гостя, что он «друг евреев». Какого рода эта «дружба» была, можно судить по тому, что сам Витте потом рассказал: «я постоянно говорил покойному царю Александру III-му: Ваше Величество, если было бы возможно утопить 6 или 7 миллионов евреев в Черном море, я был бы, совершенно с этим согласен, но так как это невозможно, то необходимо дать им возможность жить. Этого мнения я держусь постоянно. Я против дальнейших притеснений». Витте указал дальше, что предубеждения против евреев очень сильно распространены. «Имеются предрассудки, так сказать «честные», например, антиеврейские взгляды на религиозной основе, но имеются также антисемитские предрассудки из за конкуренции или моды, и они имеют очень большое распространение». «Нужно заметить, заметил «друг евреев» — что русские евреи дают сами достаточно оснований, чтобы вызывать неприязнь к ним. Они обладают особым видом нахальства. Большинство евреев, однако, бедны и, так как они бедны, они грязны и производят отталкивающее впечатление. Они также занимаются грязными делами, поэтому другу евреев очень трудно их защищать. Очень трудно — сказал он дальше, — выступать в защиту евреев, потому что Сейчас же думают, что тебя подкупили. Я, однако, не обращаю на это внимания».
Когда разговор перешел к сионизму и его конечной цели, Витте выдвинул известное возражение по поводу христианских святых мест. «В каком отдалении от Святых Мест вы хотели бы поселить евреев?» и поэтому он прибавил: «Мне кажется, что, если евреи находились бы близко к Святым Местам, это вызвало бы волнение». — «Как же теперь, когда турецкая стража охраняет Гроб Господень?» спросил Герцль. На это ему ответил Витте: «Это не так нестерпимо, как, если б это была еврейская стража. Если туда приедет несколько сотен тысяч евреев, и они там откроют еврейские гостиницы, еврейские предприятия, это могло бы, вероятно, задеть чувства христиан».